Опаленные войной - Александр Валентинович Юдин

А я, мой хороший, хочу, чтобы мы вернулись домой. Сказали, что Авдеевку нашу будут восстанавливать. Мы с папой решили, что будем помогать — все-таки и работа, и вообще — кому ж, как не нам это делать? Там же наш с тобой родной дом — его-то точно можно будет быстро отремонтировать. Только забыть будет тяжело.

А я хочу, чтобы ты забыл про войну — и очень на это надеюсь. Ты же у меня родился уже во время войны — и другого-то и не знаешь. Что можно жить, не прислушиваясь — не летят ли бомбы или дроны. Что можно кричать сколько хочешь и гулять, где угодно — если, конечно, мама с папой разрешат. Что можно ходить в детский садик, а потом и в школу — дружить с ребятами, влюбляться в девочек. Я хочу, чтоб ты забыл про наш подвал, про дроны эти и автоматы. Чтобы ты вырос большим, здоровым, сильным и обязательно счастливым. И тогда ты уж сам поймешь — права была твоя мама, или нет. Сам разберешься — стоило ли нам прятать тебя так долго от украинских солдат и ждать русских? Стоило ли нам всем вместе пройти через все это? И зачем?

Ты, мой милый, сейчас спишь у меня на руках. Целую тебя тихонечко в макушку — раньше ты там пах молочком, а теперь — как будто подвалом. Хотя мыла я уже тебе головушку, не должно было запаха этого остаться. Ты недавно журналистам сказал, что хочешь стать военным. Военные пахнут по-другому — от них как будто железом пахнет, дымом и еще чем-то мужским, сильным. Я пока не буду тебя отговаривать — ты же маленький еще, всего четыре годика. Успеешь еще передумать. Но я хочу, чтоб ты у меня пах не дымом и железом, а молочком, как раньше. Только уже не будет этого, я знаю.

А пока спи сладким сном, мой единственный. Мой самый дорогой и любимый. Мы выжили. И будем жить дальше.

«Чмобик»

Григорий Бученков

Оформили меня быстро, и уже на следующее утро я стоял перед крыльцом военкомата с толстым баулом в руках.

Было еще совсем рано. Никто из мобилизационной комиссии пока не подошел.

Я вытащил из сумки новенький каремат и, расстелив его на бетонных ступеньках, сел. Надо привыкать потихоньку к походной жизни.

По хмурому осеннему небу ползла темно-молочная дымка. Дворник в рыжем жилете монотонно скреб метлой сырой асфальт. Только-только погасли фонари. В сгустившемся полумраке одно за другим зажигались окна новостроек. Народ собирался на работу.

Первые офисные пташки выпархивали из подъездов и бодрым шагом спешили к своим авто.

«Я бы тоже сейчас выходил», — подумалось вдруг мне.

Последние несколько лет примерно в это же время я поднимался, умывался, пил растворимый кофе и бежал на работу к девяти. Этот набор одинаковых действий для людей вроде меня уже давно стал ритуалом. Еще немного, и он превратится в культ, а затем — в религию.

Но когда два дня назад я обнаружил в своем почтовом ящике повестку, цепь рутины внезапно разомкнулась, и чувство злобной радости по отношению к своей собственной унылой жизни ковырнуло мою душу. Глупая мальчишеская гордость, как после первого секса с девушкой, взыграла во мне.

Наивно, конечно. Но сколько книжек про войну ни прочитай, сколько фильмов ни пересмотри, все равно поначалу будет казаться, что именно ты подхватишь боевое знамя, а не уткнешься лицом в землю в первом же сражении под глухое молчание военных сводок.

Позже воинственное возбуждение во мне немного улеглось. Ему на смену пришли мучительные сомнения: «Никто не спорит — приятно было бы получить звезду героя или миллион рублей за подбитый танк. Но а если все-таки убьют? Или еще хуже — покалечат? Что тогда?..» — мне вспомнились безногие «чеченцы» в подземных переходах, выпрашивающие милостыню у прохожих.

Всю ночь я провалялся без сна. Наутро, так ничего и не решив, собрался и пошел в военкомат.

Меня прогнали через медкомиссию и, подбив кое-какие документы, пригласили к военкому.

— Ну, здравствуйте, Алексей Викторович, — сказал полковник, пролистывая мое личное дело.

— Добрый день, — ответил я.

— Смотрю, здоровье у вас нормальное. Серьезных заболеваний не имеется. Вы работаете?

— Да.

— Где, если не секрет?

— В консалтинговой фирме.

— А на Минобороны поработать не хотите? — полковник лукаво прищурился.

— Я ведь не проходил срочную.

— Если бы ты, дорогой мой, проходил срочную, я бы тебя даже спрашивать не стал, — ухмыльнулся полковник. — Условия у нас простые. Контракт до окончания СВО, зарплата двести тысяч, плюс боевые, плюс звание ветерана… Ну и еще кое-что, так, по мелочи, — он сделал неопределенный жест рукой.

Я задумался. В голове все перемешалось. Мысли судорожно прыгали где-то между звездой героя и безногими «чеченцами» в переходах.

В нерешительности я стал осматривать кабинет. Окинул глазами стол, на котором лежали стопки личных дел с синими, желтыми и красными пометками. Одни дела были толстые, выцветшие, с торчащими во все стороны бумагами; другие — еще совсем тоненькие, необтрепанные, с прямыми и острыми, как лезвие, краями.

Потом взгляд мой перескочил на стены, пробежался по куцым полкам, плотно заставленным черными папками, скользнул по несгораемому сейфу, покружил над почетной грамотой Министерства обороны и остановился на календарике с логотипом «Бессмертного полка» на фоне вьющейся в синеве георгиевской ленты.

Видя мое замешательство, полковник помрачнел, закрыл дело и отложил его на край стола.

— Эх, ребята-ребята, — вздохнул мужчина.

И так мне стало не по себе от этих его «ребята-ребята», что я мигом вышел из ступора, посмотрел прямо на военкома и бодро ответил:

— Я согласен.

Офицер тут же оживился.

— Вот, молодец! — произнес он, расплываясь в улыбке. — Ты не переживай, война — дело нехитрое! Таких, как ты, сейчас много идет. Всему научат! Все расскажут и покажут!

Военком снова взял мое дело, встряхнул его, словно проверяя на прочность, и положил в одну из стопок. Затем крепко пожал мою руку и сказал подойти в соседний кабинет. Там мне выдали еще одну повестку, уже непосредственно на мобилизацию.

С этой повесткой я отправился на работу. В отделе кадров сказали, что приостановят мой трудовой договор, как и положено по законодательству, и пожелали мне скорейшего возвращения.

В свое управление я заходить не стал. Ограничился несколькими дежурными фразами в общем чате. Я был уверен — на следующий день в офисе только и разговоров