Прекрасная новая кукла - Кер Дуки

Прекрасная новая кукла

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Чтобы полностью погрузиться в эту историю, вам предстоит пройти путь от «Прекрасных украденных кукол» через «Прекрасных потерянных кукол» и остаться достаточно… травмированными, чтобы жаждать продолжения.

Эта книга содержит сцены, способные затронуть чувствительные струны души. Но если вы прошли первые две части без серьезных психологических срывов — вы справитесь. Возможно.

Пожалуйста, читайте осознанно. И мы просим вас: в своих отзывах берегите тайны сюжета. Позвольте другим ощутить холодный ужас и жгучее напряжение в тот самый момент, когда они наступят. Помните: тех, кто распространяет спойлеры, ждет личная месть Бенни…

Огромное спасибо, что остаётесь с нами в этом мрачном, захватывающем путешествии. Ваша поддержка — лучший подарок для тех, кто выжил, чтобы рассказать эту историю.

Для всех куколок, что больны, больны, больны,

Кто требовал Бенни скорей, скорей, скорей,

К&К уловили намёк, и пошёл их замысел, замысел, замысел,

И явилась история, дымящаяся от жара, жара, жара.

Приложив пальцы к клавишам, они печатали, печатали, печатали,

Надеясь, что их рассказ оправдает весь хайп, хайп, хайп.

Так беги же, куколка, к своей кроватке, кроватке, кроватке,

И не выходи, пока не прочтёшь историю до конца, до конца, до конца.

«Правильно, неправильно... Слова для тех, кто боится. Я предпочитаю ощущения. А грех… оставляет на пальцах более липкий, честный след».

- Бенни

ПРОЛОГ

НОВАЯ

БЕННИ

Рубец на правом плече — не шрам. Это ошейник из плоти, туго затянутый самой жизнью. Он тянет кожу, сковывает движение, напоминая: здесь вошла пуля. Та самая. Её пуля. Я срываю стебель сухой травы, и он хрустит в пальцах, как мелкие кости. Здесь, в этом пекле, я стою четыре часа. Ровно. Как отмеренный срок. В метре от нашего проклятого дома. В метре от того места, где всё началось и… где всё должно было закончиться.

Бутылка с водой в моей руке — последняя связь с миром, который думает, что я мёртв. Я откручиваю крышку, и звук похож на щелчок предохранителя. Пью. Вода — безвкусная, мёртвая. Остатки выливаю на голову. Она стекает по лицу, по шее, смешиваясь с потом, — будто я плачу. Но я не плачу. Я пылаю.

Солнце. Оно не светит — оно прожигает. Так же, как в тот день. День, когда я увидел Её. Мою маленькую грязную куколку. Она была не просто юной. Она была создана — из солнечного света, из дерзости, из той плоти, что так сладко пахнет страхом. Хорошенькая куколка. Солнце играло в её волосах, зажигая в них адское золото. Простое платье прилипло к телу, как вторая кожа, как обещание. А рядом… её тень. Сестра. Сломанная куколка. Уже тогда в её глазах читалась та трещина, в которую я позже волью всю свою тьму.

Она гладила мои творения. Мои фарфоровые лики. Её маленькие, бледные пальчики скользили по холодному глазурованному совершенству. А потом она вздохнула. Вздох был таким тихим, таким… жадным. Она обняла куклу, прижалась к ней щекой, впитывая фальшивую нежность.

«Хорошенькая куколка для хорошенькой куколки», — прошептал я тогда. Голос был слаще патоки, тише шелеста крысиных лапок за стеной.

Они подняли глаза. Две пары. Одна — яркие угли, в которых уже тлел мой отражённый огонь. Другая — потухшее стекло. Моё сердце ударило в рёбра один раз, тяжело и глухо:

ТУК.

Потом ещё:

ТУК.

И ещё:

ТУК.

Так бьётся молоток, забивающий гвоздь в крышку гроба. Кукла была забыта. Они смотрели на меня. А я смотрел в самую суть. В ту робкую, дикую, грязную истину, что пряталась в глубине глаз моей будущей собственности.

«Мы не можем ее купить», — выпалила она. Моя идеальная. Но щёки её пылали румянцем позора и… волнения. Она уже знала. Чувствовала крючок под рёбрами. Понимала, что уже принадлежит мне.

Взять её было до смешного просто. Как сорвать цветок. Как перерезать горло. А разрушить… О, как сладко она разрушила всё потом! Выстрелом. Предательством. Холодным металлом в моей плоти. Она украла у меня не жизнь — она украла финал. Нашу красивую, вечную историю в грязи и тьме.

Она изменилась. Годы, которые должны были быть моими, пролетели мимо, как пули, оставляя в воздухе запах пороха и её чужого счастья. Я недополучил. Недослушал её криков. Недолюбил.

Воспоминания теперь разлетаются, как подстреленные вороны, с карканьем падая за чёрный остров нашего дома. Я жду. Моё терпение — не добродетель. Это кислота, что годами точила камень моей ярости. Я многого добился с той ночи. Ночь, когда она МЕНЯ УБИЛА.

Она даже не удосужилась проверить пульс. Не обыскала пепел. Не нашла костей. Она просто захлопнула дверь нашей истории и вообразила себя свободной. Вообразила, что я — просто плохой сон, который забывается на рассвете.

Какая же ты ГЛУПАЯ, КУКОЛКА.

Какая слепая, ничтожная, жалкая ИГРУШКА.

Они оба ошиблись.

ДЕЛИТАНТЫ.

Три года назад

«Что ты задумала?» — мой голос глухо ударяется о стены камеры. Я вглядываюсь в её лицо, стараясь прочесть то, что скрывается за этой странной, почти безмятежной маской. Она захлопнула дверь изнутри. Заперла нас вместе.

«Я заставляю нас посмотреть правде в глаза, — её шипение наполнено холодной, безжалостной решимостью. — Мы заперты здесь, чтобы признать то, что натворили, и получить по заслугам».

Получить по заслугам? Боже, она совсем не понимает! Мэйси… Мне пришлось это сделать. Она была не просто сломана — она рассыпалась, как испорченный механизм, готовый поранить любого, кто к ней приблизится. Я любил её, разве не очевидно? По-своему. Почему она отказывается видеть? Я защищал нас обоих!

Я зажмуриваюсь, ударяя кулаками по вискам, пытаясь заглушить нарастающий рёв в собственной голове. «Она была неисправима, ты же сама видела! Мы не могли её починить, она бы нас уничтожила!» — слова вырываются сквозь плотно стиснутые зубы, пропитанные отчаянием и яростью.

В ответ она издаёт низкое, гортанное рычание, какое бы исходило от загнанного зверя. «Не её, Бенни. Тебя. Ты — тот, кто треснул до самого основания. Ты — гниющая сердцевина всего этого кошмара».

Всё внутри меня замирает и каменеет. Кости становятся тяжёлыми, как свинец, а кровь, кажется, густеет и перестаёт течь. «Не смей… никогда больше не смей говорить такое», — произношу я с тихой, смертельной чёткостью.

Её тело вдруг содрогается в рыдании, и она едва удерживается