Опаленные войной - Александр Валентинович Юдин
Сыночек мой хороший, а потом еще три дня мы в нашем доме жили. Правда, у дома крышу и окна осколками посекло — но нам еще не так сильно досталось, как соседям. Я ж говорю — нас Бог уберег. Только дожди начались, а как тут быть с дырявой крышей и разбитыми окнами? Мы поэтому в подвале жить остались — тем более что стрелять то не перестали, только теперь за Авдеевкой нашей бои идут, украинцы все туда убежали. Вот и летали над нашим домом снаряды туда-сюда, да дроны эти проклятые жужжали. Солдаты нам сначала еду приносили, консервы и остальное — из пайков своих отдавали. А потом говорят — надо вам отсюда уезжать, опасно оставаться, тем более — в подвале с ребенком жить. Я не стала с ними спорить, хотя мы в подвале-то привыкли уже — два года же там спали, а последний год так вообще не вылезали почти. Вот говорят, что человек ко всему привыкает. И правда же, привыкает — вроде и война вокруг, бомбы и остальное, а мы жили. И если б не настояли солдаты — остались бы дальше жить. Это же наш дом.
Это так чудом получилось, что вывезли нас в твой день рождения, мое золотце. Приехал волонтер дядя Юра на джипе бронированном, вместе с военными. Сказали, что джип такой, потому что опасно пока по Авдеевке ездить — украинцы дронами сверху по машинам бьют. Я тебя одела в самое красивое, что у нас было — курточку красную и шапочку голубую с завязочками. Боялась, вдруг тебя на улице продует. Странно это, наверное, кому-то покажется — тут дронами по машинам сверху бьют, а мама не этого боится, а того, что ребенка продует. Ну к обстрелам и бомбежкам мы и правда за эти годы привыкли. А вот к сквознякам — нет.
Я с тобой в машину на переднее кресло села, чтоб тебе лучше видно было. И чтоб, если что — укрыть тебя смогла, обняла крепко. Ты так обрадовался, что на машине поедешь — целое приключение. Только я тебе за эту дорогу два раза глазки ладошками закрыла. Первый раз — когда отъезжали мы от нашего дома. Хорошо, успела я увидеть, что рядом с соседним домом баба Нюра и дедушка Гриша мертвые лежали — прямо у калитки своей серой. У них весь забор и калитка как решето были — все в дырках от пуль и осколков. Как их убило — соседей наших, что к тебе как к своему внуку относились и виноградом кормили — я не знаю. Хорошие, добрые люди были. А второй раз я тебе глазки закрыла, когда мы уже из Авдеевки выезжали. Это дядя Юра меня предупредил, что лучше закрыть. Там у нас промзона как раз — наверное, оттуда русские солдаты в город заходили. Танков сожженных много я увидела — прямо с оторванными башнями. А потом увидела, что на дороге солдаты мертвые лежат — кто где. Русские или украинские — я и не поняла. Машины все их объезжали, и мы объехали. Надеюсь, похоронили их уже. И солдат, и бабу Нюру с дедушкой Гришей, и всех других, кто в Авдеевке погиб.
Когда в машине ехали, дядя Юра-волонтер тебя спросил — сколько тебе годиков? Ты и говоришь ему — три! Я сразу и поправила, что четыре тебе уже, как раз сегодня исполнилось. Дядя Юра чуть руль не отпустил, удивился очень — сказал, что не знал, что у тебя сегодня день рождения, и не успел подготовиться. Он тут же в бардачок полез и нашел там заначку — шоколадку. И тебе ее на день рождения подарил, а ты даже «спасибо» ему не сказал — сжал эту шоколадку в ручках и стал каждую машину встречную показывать, радоваться им. Ты же так давно не ездил никуда и людей других не видел. А дядя Юра тогда сказал, что главный подарок тебе на день рождения — это то, что из Авдеевки нас смогли вывезти. Но ты же маленький еще, тебе такое сложно понять.
* * *
Ты, мой хороший, до сих пор не привык здесь жить. И даже когда репортеры тебя спросили — где было лучше, в подвале дома или здесь, в Ясиноватой? — ты им сказал, что в подвале. Это ты просто пока глупенький еще у меня, не понимаешь, что на самом деле лучше. Мы пока живем в пункте временного размещения — в школе ясиноватской. Да, в нашей комнате окна все заколочены и закрыты — здесь тоже бывает прилеты слышно. Ты сначала, как услышишь шум или бахи — сразу ко мне бежишь, хватаешь за руку — мама, пойдем в подвал! А здесь и нет такого подвала, сынок. И прилеты далеко от нас. И не надо больше бояться.
Я даже ревную тебя здесь, если честно. Ты с первого дня в здешнюю медсестру Катю словно влюбился. Как проснешься — сразу к ней бежишь, даже маму не поцеловав. Она с тобой и играет, и за ручку ходит. А мама тебе как будто и не нужна стала. Но мне говорят, что это нормально, что это временный период такой — ты просто в нашем с тобой мире слишком долго был только с мамой и папой — теперь тебе хочется к другим людям тянуться. А медсестра Катя и правда — добрая очень. Здесь вообще все к нам добрые — все чем-то помочь хотят. Удивляются только, как мы с таким маленьким ребенком всю войну в Авдеевке прожили. Я уже устала объяснять, почему мы никуда раньше не уехали. И устала от этого внимания, если честно — к нам сюда все приходят и приходят.
