Опаленные войной - Александр Валентинович Юдин

Колыбельная

Павел Кутаренко

Спи, мой сыночек любимый, усни. Спи, мой малыш, счастье мое. Спи, мой маленький.

Я песни колыбельные все забыла, дуреха, поэтому буду тебе не петь, а шептать тихонько-тихонько. Чтоб ты, мой сладкий, наконец-то заснул спокойно — ты же так плохо у меня засыпаешь в последнее время.

Сижу и держу тебя на руках, хотя ты тяжеленький уже стал, четыре годика. Раньше-то на руках часто тебя носила, не отпускала от себя. А еще раньше — в животике ты у меня был, мой единственный. Хорошо я с тобой ходила, не беспокоил ты маму почти. А вот сейчас, мое золотце, мне тебя уже тяжело на руки брать — да ты и сам сразу вырываешься и убегаешь. Еще время пройдет — и даже вот так, сидя, не смогу тебя на руках укачивать. А потом ты вырастешь, станешь большим, смелым, сильным и высоким — точно выше мамы и даже папы. Я и тогда тебя не захочу от себя отпускать, знаю. Но не удержать уже будет — ни на руках, ни просто рядом.

Спи, мой мальчик. Спи, моя радость, усни — вспомнила — так как раз в «спокойной ночи, малыши» пели. Но ты не видел их и колыбельную эту не слышал. Почему не включала тебе — даже не знаю. Зато все песни из «синего трактора» ты у меня наизусть помнишь. Я не все правильно делала, знаю. Но люблю тебя очень, сынок — больше всего на свете. Хочу, чтобы ты спал хорошо. Чтобы не кричал больше по ночам и не писался. Я же не ругаю тебя, когда ты писаешься — не каждую ночь ведь, да и чего мне стоит простынку поменять, это же не сложно. Тем более — здесь, где есть стиральная машинка и можно белье вешать сушить, не как у нас раньше было. Теперь у нас точно все по-другому будет, мой хороший. Спи, усни.

* * *

Помнишь, сынок, ракиту возле нашего дома? Когда ты родился, я с тобой гулять к ней ходила — она рядом, на берегу ставка растет. Как раз начала с тобой на улицу выходить, когда ракита эта зацвела — ветки все как желтыми свечками обсыпало, они такие тяжелые стали, до воды опустились и как будто щекотали нежно ее. Я тебя тогда под этой ракитой тоже щекотала, а ты смеялся, мой маленький. У нас же когда ракита зацветает — значит, уже точно весна пришла. Солнышко греет и птички поют — мы с тобой подолгу там, на берегу, сидели. Только ты не любил тогда, когда солнышко в личико тебе светило — плакать начинал. Я тебя старалась в тени держать, чтобы не плакал. А потом ты у меня и вовсе без солнышка остался.

Ты у меня здоровенький родился, красивый такой. Мы с папой тебя очень ждали. Я тебе раньше не рассказывала, но мы с папой твоим уже восемь лет вместе, познакомились на работе — оба же на «Коксохиме» работали. Теперь «Коксохим» наш разбомбленный весь, я не видела, но люди говорили, что от него мало что осталось. А так завод был очень большой, самый главный у нас в городе. Мне твой папа сначала не очень понравился — скромный какой-то, тихий. Но я видела, как он во все глаза на меня смотрел, когда встречались случайно. И от этого его взгляда мне сразу как-то тепло становилось и как будто даже щекотно. Главное, смотрит — и молчит, даже сказать ничего путного не может. Ну я сама решила с ним заговорить — пошутила что-то, а он покраснел сразу. Потом мы с ним уже часто разговаривать стали, обедать в столовую вместе ходили. Ну и понравился он мне — пусть тихий, зато вроде любит меня. А это же самое важное, мой сыночек.

Сейчас папа твой дрыхнет уже. Ему хоть бы хны — и когда вдруг закричишь ты ночью, и когда я тут тебе колыбельную свою шепчу. Он у нас крепко спит — даже когда бомбы рядом с нашим домом падали, он научился не просыпаться. Только вот заикаться он у нас с тобой начал — после того похода за водой к колодцу. На нашей Соборной улице воду в кране давно уже отключили — вот папа твой и ходил за водой к колодцу, мне не разрешал. И в тот раз, когда воду уже почти набрал — увидел, что дрон к нему летит. Даже ты, сынок знаешь, как много дронов этих у нас летало. И что, если услышал звук этот противный — сразу беги и прячься. Папа поздно услышал, цепь в колодце шумела — и воду он все боялся из ведра разлить. Увидел уже в последний момент — едва успел в сторону упасть — и дрон этот прямо на колодец бросил гранату, и она взорвалась. Хорошо, крыша над колодцем его защитила, чудом не зацепило нашего папу осколками. Только оглушило немного. Ну и испугался он тогда сильно, видимо. Прибежал домой без воды и заикаться вдруг начал. Я больше него испугалась, но успокоить его тогда попыталась — думала, пройдет со временем заикание это. А оно не проходит уже второй месяц. Но я делаю вид, что не замечаю его, чтобы он не расстраивался. Трудно ему слова говорить, особенно когда волнуется, а если начинает заикаться, то волнуется еще больше. Я как будто теперь нашего папу еще больше любить стала, жалею его. Хочу, чтоб ему спокойнее было, чтоб он не волновался больше — может, тогда и пройдет заикание это.

Я, мой хороший, видела ту ракиту перед отъездом. На нашей улице же бои шли, досталось улице нашей. Но все равно я сходила посмотреть, что там, на берегу. Ставок только ото льда освободился, ракита стоит вся с переломанными ветками, верхушку как будто срезало. Я ближе подошла и увидела, что на нижних ветках — тех, что более-менее нетронутыми остались — почки уже появились. Значит, жива наша с тобой ракита, скоро желтые свечки на ней снова расцветут и начнут воду щекотать, как раньше. И мы с тобой, сынок, еще посидим под ней. Ты же теперь уже не плачешь, когда солнышко в лицо светит.

* * *

Ты уже засыпаешь, мой любимый. Я все равно буду тихонько качать тебя на руках