Опаленные войной - Александр Валентинович Юдин
Встал. Вышел из спальни, чтобы не разбудить жену. Позвонил — разбудил оператора, ассистента оператора, водителя, инженера «флайки». Пошел в туалет, где один выключатель света и один стульчак. Пошел в ванную, где воду — в отличие от Донецка — дают постоянно — умылся, почистил зубы. Открыл крутящийся деревянный шкафчик на кухне, насыпал кофе в турку над нержавеющей мойкой со шведским клеймом. Пока варится кофе, уткнулся в телефон, чтоб узнать, что за дом там рухнул. Выпил кофе с невкусным, но обязательным с утра бутербродом. Оделся. Осторожно, чтобы не разбудить, заглянул в комнату дочки — за порогом все в порядке, ночник не горит, дверцы шкафа закрыты, розовое одеяло сбилось и обнажило ее ногу. Носка с морковками на ноге нет — сняла перед сном, он всегда говорит ей, что спать надо без носков. Закрыл дверь в комнату дочки, вышел в ночь.
У рухнувшего дома они оказались одними из первых — конечно, среди коллег по СМИ. Типичная улица в центре — уставшие фасады разновеликих домов, бывших молодыми и красивыми во времена империи, одной стеной слепо глядят на десятки машин с мигалками и людей в разном обмундировании. С улицы уже все перекрыто — ничего не снять. Они находят арку в проходной двор рядом, идут мимо молодого сотрудника в скучной серой форме.
Сотрудник кричит: Вы куда, у вас есть разрешение?
Он отвечает: Конечно, есть!
Сотрудник: От кого?
Он: От оперштаба!
И проходят мимо сотрудника в арку. Там, со двора, все вполне видно — рухнули две «парадных» старого доходного дома, с шестого по первый этаж, убогий флигель уныло желтого цвета. Цвет можно понять только по обломкам — самого дома нет, зато вокруг, на машинах, спортивной площадке, стыдливо грязном подтаявшем снегу — серо-белая пыль. Спасатели тоже в этой пыли, уже не бегают, а устало ходят. Включили яркий прожектор — и ощупывают пятном света стены домов, стоящих впритык к рухнувшему флигелю.
Ему всегда были интересны питерские дома. То, что таких больше нет нигде, он понял еще в детстве — когда приезжал сюда с Заполярья на каникулы. Дворцы его не особенно впечатлили — кроме одного беззастенчиво розового, похожего на слишком сладкое пирожное, что стоит у Аничкова моста на Невском. А вот дома — такие разные, часто обшарпанные и явно уставшие, но вставшие одной стеной на болоте, как забытая своим предводителем армия — они многое видели и могли рассказать. Вот в том, коричневом на Большой Зелениной, в блокаду жила семья людоедов, об этом знали все в округе, поэтому и запрещали детям ходить туда. А этот, серый, у Некрасовского сада, похожий на ассирийский алтарь, был задуман как самый передовой и прогрессивный, здесь должны были быть механические прачечные и пылесосные станции, а в мансарде — общественные помещения для тусовок жильцов. Только реализовать все это помешала революция — большие современные квартиры поделили на коммуналки, в которых не было даже санузла. Большинство питерских домов в историческом центре как будто стесняются того, какими они были или могли бы стать — и вынуждены прятать свои раны и язвы за рваными зелеными сетками, изредка скидывая на головы прохожим куски дореволюционной штукатурки и клейменых кирпичей.
Рухнувший дом был на Гороховой — и это был ничем не примечательный доходный дом в стиле «эклектика». Мозаичные полы в его парадных давно истерли и залили цементом, облицовку каминов растащили по дачам, и даже ажурную ковку лестничных перил спилили, где смогли. В этом ничем не примечательном доме любили и ненавидели, сочиняли стихи и доносы, рожали детей и убивали по пьяни. Там устроили хостел, где можно переночевать за тысячу рублей, там в коммунальных и в снова отдельных квартирах жили люди — пожилые, которые уже ничего не хотели менять, и молодые, которые пытались поменять свой старый дом, сдирали с уставших стен по пять слоев старых обоев и красили их модной краской. Но их дом рухнул, потому что устал стоять.
Они снимают, пишут «стендапы», выходят в прямой эфир в утреннем выпуске. Он рассказывает о том, что по предварительной информации жертв и пострадавших нет, дом расселили полтора месяца назад, последнюю семью уговорили съехать вчера, когда увидели, что по дому пошла трещина. Та последняя семья еле успела забрать из квартиры бабушкин самовар — все, что осталось в память о ней. Но все забрать, конечно, не успели. В доме остались шкафы из дешевого ДСП, внутри которых стоял пыльный хрусталь и давно никому не нужный фарфор с неровно заклеенными трещинами. Остались кровати, на которых их владельцы любили друг друга и видели сны про неверных жен. Остались кургузые советские люстры и пыльные аляповатые занавески — некоторые из них до сих пор висят в голых оконных проемах, цепляясь за потолки и стены, которые больше не могут ничего удержать. Потом станет известно, что на первом этаже делали ремонт, смуглые рабочие с добрыми улыбками зеленоватых от постоянного жевания насвая зубов снесли какую-то не ту стену. Они хорошо умеют сносить стены, даже если они — несущие.
Позже на место ЧП приедет Градоначальник — он в красивом черном пальто пройдет по двору в серо-белой пыли, выслушает доклады и даст комментарий: обошлось без жертв, все службы отработали оперативно, всем окажут помощь. А еще расскажет, что при обследовании руин дома служебные собаки кинологов «сработали» на что-то живое под обломками. Что объявили «минуту тишины», разгребли в том месте обломки и нашли… клетку с хомячками. Градоначальник зачем-то уточнит, что хомячки были «местные». Возможно, они были в серо-белой пыли — как в пыльце на крыльях мотыльков.
Когда он вернется со съемки, дома никого не будет. Дети и жена проснулись, умылись, позавтракали вкусными для них бутербродами, ушли в школу и на работу — без него.
В комнате дочки кровать осталась незаправленной — розовое одеяло с HelloKitty неаккуратно, но очень уютно лежало скомканным.
Когда дочка придет со школы, она — сразу с порога — крикнет ему: «Привет, папуля!» И расскажет, что наконец-то научилась подпрыгивать, как
