Опаленные войной - Александр Валентинович Юдин
Это было в 2022-м — в его первую командировку в Донецк. К 2024 году город изменился. Во многих квартирах поставили огромные баки, в которые вода набирается сама — и больше не нужно суетиться с канистрами и «ловить», когда дадут воду. А на обстрелы журналисты стали ездить куда реже — линию фронта отодвинули и противнику стало сложнее «достать» город, хотя теперь почти каждый день в небе видны белые тонкие «стрелы», заканчивающиеся маленьким «облачком» — значит, работает ПВО. Обстрелы не прекратились — и люди в Донецке не перестали гибнуть из-за прилетов. Но они привыкли к ним, что ли. Наверное, что-то подобное было и в Ленинграде в 1943-м — те, кто выжил после самой страшной первой блокадной зимы, кто дождался весны и лета, кто уцелел после второй зимы в осажденном городе, уже не боялись обстрелов и бомбежек. В Донецке тоже устали бояться — на улицах города стало куда больше прохожих, а первые этажи многих зданий защищены мешками с песком. Здесь научились поразительно быстро заделывать воронки и дыры от прилетов на дорогах и тротуарах. Здесь привыкли жить на войне — всегда рядом со смертью.
* * *
Свой дом у него появился недавно. Не назовешь же своим домом маленькую родительскую квартиру с двумя комнатами «трамваем» в Заполярье. Да и студенческую общагу, что тогда стояла в сотне метров от Финского залива, а теперь — благодаря намыву — оказалась в километре от него — домом тоже не назовешь. Потом была комната в коммуналке — в сером доме с башенкой, где Алексей Толстой написал свой «Гиперболоид инженера Гарина». Окно той комнаты площадью 11,7 квадратных метров выходило на глухую желтую стену. Еще из него было видно трубу завода, который потом снесли, старое дерево, которое потом срубили, и небо, которое осталось там до сих пор. Небо было видно чуть-чуть, солнце там вообще никогда не появлялось. Точнее — около 11 утра в ясную погоду из того окна можно было увидеть приближение солнца — многообещающее сияние возле — и казалось, что вот-вот появится и оно. Но геометрия дореволюционной застройки там очевидно сговорилась с физикой вращения звезд и планет — поэтому солнце исправно ныряло правее и выше — к чужим окнам, расположенным удачнее.
Коммуналка была хорошая — что редкость для коммунальной столицы страны. Там был всего один выключатель света в туалете и один стульчак на всех — ему приходилось бывать в коммуналках, где выключателей было несколько, а внутри туалета на гвоздиках висели сразу несколько стульчаков. Чтобы каждый жилец пользовался своим светом и мог усаживаться на личный стульчак, непопорченный соседом/соседкой. Иногда в «плохих» коммуналках на дверь туалета вешали замок, чтобы неправильные соседи, которые отказываются убираться в местах общего пользования по графику, не платят за общий свет и не имеют своего стульчака, не могли попасть в туалет. Ключи от замка в таких коммуналках раздавали только «хорошим» соседям, «плохим» оставалось лишь ссать им в борщ на общей кухне.
В его коммуналке если кто и ссал кому в борщ, то делал это аккуратно, незаметно и с дружелюбным выражением лица. У каждого из жильцов были свои претензии к другим — иначе и быть не может, когда три семьи вынуждены жить в одной квартире и пользоваться одним стульчаком. Его больше всего беспокоил соседский чайник — глава семьи с красивой армянской фамилией, но с абсолютно русскими «пацанскими» ухватками был уверен, что воду в чайнике для вкуса и здоровья надо кипятить долго — а жили они дальше всех от кухни, и их чайник был оборудован самым мерзким по звуку свистком. С такой очень протяжной нотой «сииииииии», после которой никогда не наступала не многообещающая «до», не нежная «ми». Закипевший соседский чайник мог тянуть свою «си» по полчаса — и если он выходил на кухню и выключал его, то сосед с красивой армянской фамилией приходил и снова ставил чайник на газ. Заканчивалось все это обычно почти полностью выкипевшей в нем водой, для чая уже не хватало, поэтому сосед набирал воду и снова ставил чайник закипать. И ждать протяжную «си».
В комнате площадью 11,7 квадратных метров он жил сначала один (очень недолго), потом с будущей женой (5 лет), потом с женой и сыном (5 лет), потом с женой, сыном и дочерью. Вряд ли можно считать своим домом место, где на каждого человека приходилось меньше трех квадратных метров. У него не получалось там читать, у жены — мечтать, у сына с дочкой вроде бы почти все получалось, они другого дома и не знали — откуда взяться рефлексии, когда не с чем сравнивать. Но в определенный момент он понял, что им нужен свой дом, чтобы все не рухнуло.
Своим домом для них стала трехкомнатная квартира в «пятиэтажке» 1958 года постройки. Он гордо называл ее «сталинкой» — хотя Сталин к тому моменту уже умер, но дом успел отхватить наследие его эпохи — трехметровые потолки, просторные комнаты с большими окнами и двумя балконами и кухня размером с их бывшую комнату в коммуналке. Дом этот был экспериментальный — построили по шведскому проекту из шлакоблоков, квартиры «давали» сразу со встроенной деревянной кухней с крутящимися шкафчиками и большой мойкой из нержавейки с импортным клеймом «Motala Rostfritt». С балкона спальни было видно магическую «чернильницу» Исаакия и безжалостную «кукуризину» Газпрома, но главное — там было очень много неба. Неба над карьером, который ему нравилось называть «озером», где кружили заунывно горланящие чайки. Неба, где закат каждый летний вечер сваливался на город оранжево-розовым сияющим одеялом. Неба, которое словно обнимало тебя, иногда давило так, что он боялся упасть.
И солнца в том небе было много. Если в коммуналке оно всегда обманывало и пряталось за угол, то здесь появлялось днем слева — и бесстыдно, прикрываясь только облаками, катилось вправо — до оранжево-розового заката, если повезет с погодой. Когда они покупали эту квартиру и сидели в офисе банка вместе с ее уже почти бывшими владельцами — семьей военного медика, состоящей из его вдовы и двух выросших детей — бабушка-вдова, которой явно не хотелось продавать квартиру (но выросшие дети настаивали), горько сказала: «А какие у нас там
