Опаленные войной - Александр Валентинович Юдин
Тогда — в 2022-м — на обстрелы Донецка приезжало много журналистов. Хотя журналистами были не все — среди людей с профессиональными камерами было полно мальчиков и девочек с телефонами без каких-либо опознавательных знаков прессы. И если представители реальных СМИ старались не мешать друг другу и не лезть в кадр, дожидаясь, пока коллеги запишут «стендапы», то многочисленные «блогеры» снимали на телефоны, не заморачиваясь — лезли куда можно и нельзя без раздумий. Там ему запомнились двое таких. Один мальчик-блогер, пытаясь снять эффектный «видосик», наступил в лужу крови — не заметил и пошел дальше, оставляя кровавые следы модных белых кроссовок на горячем асфальте. Другая — девочка с телефоном — пробыла на месте всего несколько минут. Он видел, как ей стало плохо, как она побледнела и убежала за угол, где ее вырвало.
Там погибли тринадцать человек — мужики, женщины, двое детей. Просто прохожие, сотрудники магазинов и покупатели. В его памяти остался — и похоже навсегда — молодой парень, что лежал на асфальте в дешевых черных шлепанцах. Единственный, кого не разорвало на куски. Лежал на спине, а на груди — телефон, который постоянно звонил каким-то простеньким «рингтоном». Телефон был в крови — видимо, когда все произошло, кто-то вытащил его из кармана погибшего парня, ответил на звонок, положил на грудь. Но он все продолжал звонить. Может, мать? Отец? Жена? Девушка? Сестра? Брат? — этого парня увидели новости, поняли, что он мог быть там. Или не расслышали, отказались верить словам того, кто ответил на первый звонок вместо него. Но больше на его телефон никто не ответил, а он все звонил, сука.
От тела того парня по черному асфальту стек алый длинный тонкий ручеек крови. Кто-то из фотографов сделал снимок этого ручейка — и его «запостили» с заголовком «это те самые красные линии?» Подразумевались заявления руководства России, что, мол, если противник перейдет некие «красные линии», мы ответим так, что мало не покажется. Всего через два дня после того прилета на Бакинских Комиссаров наш Главный объявил, что поддержит референдумы о вхождении в состав России новых территорий. Тот алый ручеек крови и правда оказался той самой «красной линией».
На обстрелы Донецка он выезжал много раз. Осенью 2022-го прилеты с погибшими случались через день — и били по центру города. По парку кованых фигур у бульвара Пушкина, где случайных прохожих убило возле детской площадки. По улице Челюскинцев, где снаряд прилетел в частный дом и убил бабулю, которая не вовремя решила выйти на крыльцо. По рынку промтоваров у ж/д вокзала, где палатки горели вместе с продавцами. По центральному рынку, где один снаряд угодил в маршрутку, полную людей, а другой разорвался рядом с цветочными рядами — и убил девчонку-цветочницу, чья мать сначала долго смотрела на нее, не веря, что это ее дочь, а потом накрыла лицо, чтобы никто из журналистов не снял ее доченьку — уже некрасивой, уже убитой.
Они с оператором жили на площади Ленина. Туда «прилетало» регулярно — по гостинице «Донбасс-палас», где сначала селились некоторые известные военкоры (потом они перестали там селиться), по зданию Главпочтамта, чьи «часы мира» остановились той же осенью 2022-го, по администрации Ворошиловского района и Народному Совету ДНР — окна нижних этажей у них уже заколотили фанерой, иначе слишком часто пришлось бы менять стекла. После очередного прилета в здание Народного Совета он снял «стендап» — рассказал в кадре, что произошло, какие разрушения, кто погиб — и лишь много позже узнал от знакомых, что кусок этого «стендапа» попал в клип рэпера, прославившегося композицией «грязная работа» про пацанов, которые «без перерыва на коньяк, без перерыва на субботу». В новый — весьма депрессивный клип этого рэпера — по до сих пор непонятной для него причине взяли звуковую нарезку из его репортажа со словами «Донецк с самого утра обстреливают, выбиты окна, двери входной группы, а там — дальше — лежит тело погибшей женщины». Когда он услышал свой голос в том депрессивном клипе, подумал — как же обыденно и страшно звучит это перечисление: окна, двери, тело женщины… Ведь он ничего не узнал о том, кем она была, куда шла, поднявшись по подземному переходу, навстречу смерти. Да и вообще, «тело погибшей женщины» — это плохо звучит, эта бездушная формулировка навсегда лишает ее жизни.
Они жили не в гостинице, а в обычной квартире, выходящей окнами на площадь Ленина. Как и все жители Донецка, раз в три дня они по очереди набирали воду в канистры — тогда, в 2022-м, воду давали всего на несколько часов — и надо было успеть набрать ее про запас. Хуже всего было, когда обстрелы случались в это драгоценное время подачи воды — приходилось ехать на съемку, не помывшись и не набрав воду — московской редакции, где воду не нужно набирать в канистры, особенности жизни и работы в Донецке объяснить было сложно. Зато из этой квартиры на обстрелы можно было ходить пешком, а однажды они сняли репортаж, не выходя дома.
Тогда опять была суббота, полдень, они как раз вернулись с утренней съемки на позициях — и сразу несколько прилетов по площади Ленина, те самые мерзкие «бууумс» — прямо под окнами. В их квартире было три окна, оператор стал снимать через крайнее правое, он — через левое. Увидел, как из магазина внизу вышла женщина и пошла на площадь — заорал ей через окно: «Вы куда? Там стреляют, бегите в подъезд!» Подъезд оказался заперт, пришлось спуститься и впустить ее, чтоб переждала обстрел. Сразу после — еще несколько прилетов — таких, что руки, снимающие через окно видео на телефон, инстинктивно дернулись. Да, сразу после он понял, что снимать обстрел, стоя перед окном — это редкая глупость, как минимум осколками стекол могло посечь. А потом увидел, что в центральное окно их квартиры прилетел осколок и оставил в стекле аккуратную дырку с паутиной трещин вокруг. На подоконнике лежал кусок снаряда — кто-то из коллег, что до них жил в этой квартире, видимо подобрал его ранее на месте прилета и притащил сюда. Им местные сразу сказали — не забирайте осколки снарядов, не таскайте с собой — мол, плохая примета, другой снаряд его найдет. Донецким
