Опаленные войной - Александр Валентинович Юдин

Саша с трудом выдернул из колоды топор, я стащила с забора сушившуюся там тряпку. В сарайку к курицам мы зашли вооруженные. Они только что лениво ходили из стороны в сторону — и вдруг заметались, заголосили. Почувствовали.

— Вот эту лови, — Саша указал жертву. И я ее спеленала тряпкой. Курица била сильными, когтистыми лапами, орала — и я старалась держать ее так, чтобы она не смогла меня клюнуть. Она дрожала под тряпкой. И я чувствовала ее живое тепло и ее страх. И было совершенно непонятно, как так можно взять — и убить ее. До этого момента все казалось игрой, а теперь вот стало по-настоящему. Саша придержал мне дверь, чтобы я вышла наружу. Я держала курицу, будто спеленутого младенца. По глазам Саши было понятно, что он вот-вот заплачет, он тихо положил топор обратно на колоду. И тут курица извернулась и изо всех сил клюнула меня в руку. Слезы сами полились не от жалости, а от боли. И нахлынула безотчетная ярость: «Я ее жалею, а она!!!» Я сунула замотанную в тряпку курицу Саше, схватила топор, скомандовала: «Ложь ее и держи за ноги!» И одним ударом отрубила голову. Голова защелкала клювом и упала в опилки. Саша держал испачканную кровью тряпку, в которой еще дергалась незадачливая птица. Потом отпустил. Мы молча прошли мимо крыльца — Саша постучал в окно: «Ба, забери на колоде». На улице звенели удары мяча о биту — ребята играли в лапту.

По укропам можно сверять часы. Ровно в шесть полетели их «подарки», ложатся стабильно — куда попало, но в радиусе трассы и жилых строений. В подвал здания-располаги бежать опаснее, чем оставаться на месте. Поэтому мы с военкором прячемся в опорнике, возле которого сидели. Земля гудит и дрожит от прилетов — вибрация идет даже от дальних попаданий. От свиста закладывает уши. Я смотрю в глаза парнишке-военкору и думаю о том, что Володя погиб в Чечне. Война догнала его поколение раньше. Нас с Сашкой она догнала на Донбассе. Сашка ушел добровольцем. Хватит войны и поколению этого парнишки-военкора, который так внимательно слушал про курицу, жалел ее, но не боится обстрелов.

Прямая склейка

Павел Кутаренко

Из сна его словно выкинуло. Кровать подпрыгнула, что-то застонало вокруг, оглушил грохот, и сразу там — за окном спальни — мерзко завизжали сирены сигнализаций машин на парковке. Вскочил с кровати раньше жены, ринулся в коридор. Из комнаты сына — его ломающийся голос: «Мама, мама, что случилось?»

В коридоре — серая пелена, из-за пыли толком ничего не видно, не понятно. Комната дочки — слева рядом, от силы три шага по коридору. Эти три шага — как в невесомости, время и пространство растянуты, каждая секунда — это не «раз и два», как было раньше, это какое-то тесто из времени, как на той картине Дали.

Он видит белую дверь в ее комнату, за ней почему-то очень светло. Хотя сейчас ночь, точно — и он знает, что света в комнате дочки быть никак не должно. В последнее время она просила выключать ночник. Перестала бояться темноты, но начала бояться открытых шкафов и дверей — просила закрывать перед сном. Открыл дверь в комнату, которую сам же закрыл… сколько часов назад? Сейчас точно ночь, но почему у нее так светло?

Увидел: за дверью ночная улица в серо-оранжевом мареве, горят фонари. Комнаты дочки — нет. Сразу за порогом двери — провал. Внизу, почти на два этажа — груда обломков, какая-то мешанина из кусков бетона, шкафа из дешевого ДСП, чужого торшера и ее кровати. Да, это ее белая кровать, как у принцессы. Ее розовое одеяло с HelloKitty — уже не очень розовое, оно в бело-серой пыли, да и большая часть ее кровати — под обломком стены с веселыми детскими обоями. Увидел: из-под одеяла торчит нога в носке с морковками. Это ее любимые носки, белые с оранжевыми морковками, они быстро пачкаются, и жене приходится часто их стирать. Нога тоже в серо-белой пыли.

Это нога его дочери.

* * *

Он работал в новостях, должен был рассказывать о том, что случилось/или не случилось/или может случиться. Оператор снимает, а он рассказывает, чего сложного-то? Если это не прямой эфир, то он напишет текст, озвучит его, снятое потом смонтируют — и репортаж в эфир. В новостях монтируют «прямой склейкой» — без всяких «микшеров», «уходов в затемнение» и других художественных эффектов. Просто встык — общий, средний, крупный план, в нужной последовательности. Где общий план как бы показывает, что вообще происходит, средний — кто в этом участвует, а крупный — что чувствуют/думают участники. Если б это было возможно — он показывал бы только крупные планы. Но их нельзя давать прямой склейкой.

Мертвых людей он видел и раньше. Бабушка и дедушка на похоронах — не в счет, так же, как и те, погибшие в ДТП незнакомые люди, как та девочка, что утонула в реке и лежала на песчаном пляже вся какая-то нежно-голубая, — это было в детстве, когда смерть впервые показала ему себя. По-настоящему взглянуть в бездну — в ее лицо — ему пришлось в первой командировке на войну, хотя тогда называть ее «войной» было нельзя, а теперь почему-то вдруг стало можно.

Неожиданно красивый город Донецк — его символом раньше были розы, а теперь им стала артиллерийская канонада. Стреляли наши — это «выходы», громко, но уже не страшно. И стреляли они — это «прилеты», не так громко сначала, но потом по нарастающей — и характерный мерзкий «буууумс!». Все местные давно научились отличать по звуку «выходы» от «прилетов». Он тоже научился неделе на второй — такая работа.

Площадь Бакинских комиссаров — почти в центре Донецка. Это была суббота, полдень — в будние дни даже на центральных улицах города мало людей, а тут выходной, остановка троллейбуса у минирынка с несколькими магазинчиками и шавермой. Натовский «155-й» снаряд упал прямо на остановку, у входа в магазин. Водила Слава — местный парень с такими узнаваемыми «гэ» и «шо» — привез их туда с оператором всего через полчаса после прилета. Надо было сразу же выйти в прямой эфир, рассказать, что произошло, хотя он даже не успел осмотреться на месте. После прямого выяснилось, что за его спиной в кадре лежала женщина со светлыми волосами — точнее, полженщины. Там, на горячем