Опаленные войной - Александр Валентинович Юдин

— Паш, у меня денег нет на такой.

— Да ладно, я куплю, у меня есть деньги.

— Вот еще, — говорю, — нормальный у меня броник. В самый раз мне. Не такая я уж и важная птица, чтобы броники за такие деньги покупать. Оставлю себе этот, а деньги найдешь куда потратить!

Чуть не поругались с ним тогда.

В сентябре объявили мобилизацию. Соответственно, все контракты автоматически продлили. У Пашки же контракт еще не закончился. И его дернули обратно. Он продолжал закупаться уже самостоятельно. Что-то просил докупить ему из того, что он не успел купить из-за экстренной мобилизации. До середины января они пробыли в Белоруссию, вот в середине января зашли, ну и снова на купянское направление.

Я же съездил в его полк, получил отношение, чтобы мне к сыну попасть. Правда в нашем военкомате меня решили немножко обмануть. Отправить не к сыну, а совершенно в другое подразделение. Но это выяснилось уже только в Курске. Поэтому я вернулся обратно в Тулу. Собирался уже к губернатору на прием записываться, чтобы он помог. Ну, отцу к сыну попасть, значит, а тут Пашка звонит такой, говорит: «Пап, подожди пока. Тормозни, потому что у меня наклевывается перевод в другую часть. Чтобы не получилось так, что ты приедешь, а меня уже нет. Или ты приедешь, а меня еще нет. Точнее, ты приедешь, а меня уже нет. Или ты приедешь, и мне тогда придется забросить перевод».

Я и тормознул. А еще через неделю он позвонил через телеграм. Дела, думаю, как это телеграм-то? У него отродясь интернета не было. Отвечаю на звонок.

— Откуда это у тебя интернет? — спрашиваю.

— Пап, а я в России, в госпитале, — говорит Пашка.

Ранение было осколочное. В левую руку. Но у него еще в 2022 году было ранение. Тоже осколочное ранение. В эту же руку. Там ранение было сквозное. Тогда его не вывозили никуда, и Пашка сам отказался от эвакуации. Его, значит, тогда в окопах перевязали, да уколы прокололи и все. А здесь осколки задержались в руке. И поэтому пришлось его вывозить. Тут уже не отказаться было.

Месяц он отлежал во Владимир. В госпитале. И потом его направили на реабилитацию к нам сюда, в Тулу. В военный санаторий Слободка. Примечательно, что за забором этой Слободки учебный центр нашей тульской дивизии. Мы приезжаем, время — двенадцать ночи, приезжаем на реабилитацию, а там стрельба стоит из пушек. Пашка такой: «Отлично! Это то, чего мне не хватало последнее время!»

Я тогда сразу вспомнил один случай. Еще до ранения. Пашка мне позвонил. Мне тогда даже показалось, что он звонил как будто попрощаться. Потому что я слышал тогда в трубку телефона и свист пролетающих снарядов, и разрывы. Прямо хорошо их тогда накрывали. Но он спокойный был. Я тогда очень за него испугался, но благо обошлось все.

Дальше, после реабилитации, он уже был здесь. Под Тулой. Пункты постоянной дислокации. Каждый раз должны были отправить. Вот-вот сейчас отправят. Я срывался с Тулы проводить его. Сам сидел на чемоданах. Сумку со шмурдяком полгода не разбирал. Думаю, как ясность с подразделением наступит, то я сразу туда, к Пашке. Хоть в штурмы, хоть в обеспечение слесарем. Плевать кем. А его не отправляют. Не отправляют. Не отправляют. И так долго длилось. Полгода как минимум я так на чемоданах куковал.

В итоге, уже в 2024 году, Пашка сам не выдержал, пришел в штаб и напросился.

И вот 12 мая Пашка уехал, а 20 мая он погиб. Мне никто ничего не сообщал. Мне позвонил вот его сослуживец, Женька, с кем они квартиру вместе снимали. 28 мая он мне позвонил. Даже не позвонил, а мне написал в телеграме. «Я не знаю, сообщили вам или нет. Короче, Паша погиб».

Они с товарищем выходили на БЗ. В этот момент заходили также штурмы, ну, все было, в принципе, в порядке. Они начали продвигаться, и тут, в момент продвижения, вылетела «Баба Яга»[39] и затрехсотила обоих. Скинула что-то тяжелое. Либо мину, либо ТМ-ку[40]. Точно не могу сказать. Потому что были сильные осколочные поражения. Товарища его сильно затрехсотило, и он сразу потерял сознание. Пашке поменьше досталось, поэтому он распорядился первого вытаскивать его друга. Товарища успели эвакуировать, а Пашку не успели. Прилетела вторая птичка и добила Пашку.

На этом, в принципе, моя жизнь, если не кончилась, то, по крайней мере, остановилась.

Хоронили мы Пашку на воинском кладбище. На аллее Славы. Со всеми воинскими почестями.

На могилку ему племяшка маленькая письмо написала. Ровно в день похорон ей исполнилось семнадцать лет, значит…

«Паша — мой дядя, но для меня он был всегда, как старший брат. Он был очень понимающим человеком и всегда был готов прийти на помощь, когда мне было плохо или грустно. Я буду помнить о нем всегда с любовью и благодарностью».

Просил маму написать что-нибудь, но она вообще не в силах. Только вспомнила, как он ей на день рождения подарил огромный букет роз, штук двести, не меньше…

Птичница

Олисава Тугова

— Что вы чувствуете, когда убиваете людей? — вихрастый парнишка-военкор старается заглянуть мне в глаза и поэтому неловко сгибается в три погибели перед тем, как приземлиться на гнилые доски. Я сижу прямо на земле и чую спиной бетон стены, нагретой солнцем. Мне наоборот хочется распрямиться, вытянуться. Когда наконец отвлекаешься от экрана смартфона, понимаешь, как устали от напряжения позвоночник, шея, плечи; замечаешь, как режет глаза от света, ветра и от слез после яркости дисплея, выкрученной на максимум. Думаю, что ему ответить. Вот бы изобразить брутальную непроницаемость, повернуться вполоборота, посмотреть вдаль — и пафосно бросить:

— Отдачу!

На самом деле ничего я не чувствую. Вглядываюсь в нерезкие пиксели на экране, чтобы привычно распознать в них технику, живую силу противника, раненых или трупы. Мое дело — разведка, корректировка. К моей легкой «птичке» сейчас не прицепляют сбросов. Да и когда прицепляли, подкараулить бэху укропов или группу на ротации — это было скорее охотой, похожей на компьютерную игру, где за размытыми пикселями не видишь человеческих судеб — существуют только вражеские единицы, которые нужно уничтожить. Тогда исчезаешь из реальности, забываешь следить за работой арты, потому что если прилетит, то прилетит — тут полнейший фатализм. Единственное, что отслеживаешь всегда — днем, ночью, во сне, на отдыхе, в наряде, на задании — это мерзкий жужжащий звук чужого БПЛА.