За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц

— Урраа-а-а-а!!!

25

Уже в сумерках они снова вышли на автостраду и заняли еще один городок. Небо прояснилось, в светлом полумраке на домах никли в безветрии белые флаги. Большие, не менее двух метров в длину. Один из них свесился к самой мостовой. Алябьев пощупал его руками:

— Браты, а ведь это кроватное покрывало. Вот даже кружево.

Они остановились на ночевку в большом мрачном доме. Как всегда, это крайняя улица. За каменной изгородью дорога, по которой полк вошел в этот городок. Где-то по соседству штаб полка.

Со странным чувством входил Груздев в этот первый немецкий дом. Перед порогом он остановился, глубоко вдохнул пахнущий морозом, отфильтрованный холодом воздух, как если бы там, за дверью, его ждало нечто душное и нечистое. Алябьев, который уже побывал в доме, сообщил:

— Старуха, молодка и девчонка-малолетка. Больше никого. Бабка трясется, пани, или как тут их — фрау! — ходит на полусогнутых. Только малолетка чувствует себя человеком. Запросто пошла к Бухгалтеру на руки и уже рассказала, что маму зовут Ильзой, ее — Гретхен и ей «фюнф яре». Булавин тут же и высчитал, что папаша ушел на фронт в аккурат в сорок первом.

Груздев ничего не сказал и, сам не зная почему, отошел от двери. Наверное, этот темный и мрачный дом светился когда-то огнями и в нем горланили песни-марши, звенели бокалами. Может быть, вот через этот порог перешагнул тот самый немец... Вилли Мюллер.

Не зная зачем, Груздев подошел к обозной бричке взвода. Притронулся к своему вещевому мешку, постучал ногой по колесу. Взгляд упал на большой угловатый предмет, лежащий в задке брички и покрытый плащ-палаткой.

— Что это?

Ездовой, хлопотавший возле лошадей и невидимый в тени, ответил:

— То, товарищ старший сержант, ящик с сушеным хлебом. Трофейный. Тут склад на пути попался, так я взял. Глядишь, пригодится.

Груздев отошел от брички, закурил. В дом идти все-таки надо. Но он остановился возле каменной изгороди, посмотрел на дорогу, круто спускающуюся от леса к городу. Там, на самом верху, прямо на полотне автострады, что-то чернело.

— Чего это?

Ездовой, довольный тем, что Груздев не выругал его за ящик — это чувствовалось по голосу, — словоохотливо заговорил:

— А то пулеметная тачанка, товарищ старший сержант. Она обломалась — передок развалился, так ее и оставили там. Из первого батальона. Тут вот ходили, искали повозку подходящую. А возле пулемета у них младший лейтенант да ездовой. Ждут, значит.

Через этот порог все-таки надо переступить, надо понять... И он вошел в дом.

В комнатах был полумрак — горели какие-то каптюшки, — но Груздев сразу рассмотрел и старуху, которая сидела в кресле, положив большие узловатые руки на колени, и молодую женщину с худым бесцветным лицом. Наверное, это и есть фрау Ильза. Он машинально сказал:

— Добрый вечер.

И прибавил по-немецки:

— Гутен абенд.

И тут же отметил, что дом совсем не такой, каким он представился ему во дворе. Что-то, чего он не мог понять, было иным и неожиданным. Старуха закивала головой и все никак не могла остановиться. Фрау Ильза — она говорила очень быстро — произнесла длинную фразу.

Он ничего не понял и еще раз посмотрел на старуху. Из глубины дома слышался детский смех и голос Булавина: «Грета, понимаешь, это сахар? Сказать по-немецки — цукор. Ферштеен?» Старуха мелко трясла головой. Наверное, это нервный тик. А руки — большие, узловатые — все так же тяжело лежали на коленях.

Фрау указала на стул, как бы приглашая его сесть. Но он стоял. И тогда она снова заговорила. По-прежнему быстро. И неожиданно улыбнулась. Груздев опять ничего не понимал и только заметил: улыбка была униженной, словно фрау извинялась за что-то.

Подбирая слова, он попросил ее говорить медленно и раздельно. Но в это время из соседней комнаты вышел Алябьев:

— А знаешь, старшой, бедность несусветная. Выходит, что у них не все одинаковые. Мы тут кое-какие справочки навели — у девчушки: кормятся... этой самой... брюквой и эрзац-хлебом не то с опилками, не то еще с чем-то непотребным. А обстановка — сам смотри. Наверное, все проели.

Только теперь Груздев понял, почему дом произвел на него такое впечатление. Комната была, по сути дела, пуста. Ободранное кресло, в котором сидела старуха, стул да деревянная кровать, почерневшая от времени.

Ильза что-то объясняла им. Они стали переводить вдвоем. Фрау говорила: «Вам, наверное, не нравится стул, но я не могу предложить другого. Больше ничего нет. Если хотите, я переведу эту старую женщину на ее кровать и вы можете сесть в кресло. Но она очень больна, эта женщина. Она много перенесла в своей жизни. Ее муж убит еще в ту войну, при кайзере. Старший сын умер в концентрационном лагере, а два других — один из них мой муж — погибли на Восточном фронте. Они были близнецами и находились вместе. Их убила ваша катюша...»

Слезы потекли из ее глаз, и она умолкла, повернула лицо так, чтобы его не видела старуха, потом отошла за ее спину и оттуда сказала: «Я не должна ее волновать... С тех пор, как с фронта пришла печальная весть, она не может ходить и ничего не слышит, но она все видит...»

Груздев, не узнавая своего голоса, попросил Алябьева:

— Скажи ей что-нибудь, пусть не плачет.

Алябьев криво усмехнулся — ему тоже было не по себе:

— Но ты можешь сделать это лучше.

Вдвоем они стали сочинять нужную фразу, и Ильза их сразу поняла и сказала: «Да, слезами, конечно, ничему не поможешь, кто погиб — того уже не вернешь, но это не забывается. Вы должны нас понять. Война приносила в этот дом только горе... Но вы извините меня, вам надо отдохнуть».

В комнату вбежала девочка. Маленькая, худенькая. Под глазами мешочки — отеки.

Груздев круто повернулся к двери:

— Пойдем, Алябьев, там у нас есть ящик с сушеным хлебом. Отдадим...

Он не договорил, потому что где-то совсем близко, прямо за стеной, часто, скороговоркой заговорили немецкие автоматы. Груздев крикнул: «Взвод, в ружье!» и выскочил во двор.

Скачущий свет ракет рвал на части темное небо. Пули вызванивали на каменной изгороди. Горячая, желто-зеленая трасса с треском пронеслась перед самым лицом и погасла, впившись в стену дома. Стреляли из леса. Выходит, что немцы шли вслед за полком.

Подбежав к самой изгороди, Груздев обнаружил, что линия огня довольно широкая. Она уже пересекла дорогу и протянулась далеко по склону. Пляшущие огни выстрелов