За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц

— Взвод, влево развернись!

Груздев положил автомат на камни и бил с упора.

— Сидоренко, ракету!

В ослепительно ярком свете он, кажется, увидел даже лица, у кого-то блеснули очки. Надо целиться пониже. Они идут по склону и наполовину скрыты тенью. Теперь нужно длинными очередями. Вот так... Веером! Теперь гранату... Но они, кажется, остановились.

— Сидоренко, ракету!

Они уходят в сторону. Какие сообразительные! Поняли: раз Иваны заняли город, их оттуда уже не выбить. Поняли!

Но они забывают: полк пришел сюда не для того, чтобы занимать города. Главное — уничтожить врага. Если он не сдается, его уничтожают.

Огни выстрелов отодвигаются вправо и отдаляются. Чтобы уйти на запад, немцы обтекают город. У них нет другого выхода.

По двору молча бегут стрелки. На перехват. Но, кажется, немцам уже преградили дорогу автоматчики. Треск пепеша катится по земле гудящей волной. Ах, вот в чем дело: стрелки отсекают немцев с востока. Сейчас кольцо замкнется. Но надо посмотреть, что в лесу. Если там остались немцы, они могут ударить стрелкам в тыл.

Груздев выводит разведчиков на дорогу.

Из соседнего двора выбегают два человека. Один вырывается вперед:

— На бугру наша тачанка. Там младший лейтенант и ездовой...

Взвод идет цепью, развернувшись влево. Груздев прощупывает автоматной очередью опушку леса. Никакого ответа, только эхо тихо шумит меж могучих стволов сосен.

Они прочесывают край леса и выходят на дорогу. Возле тачанки безмолвно толкутся пулеметчики. Их уже не двое — наверное, тут весь взвод. И все молчат. Светят фонариками и ничего не говорят. А командир...

Младший лейтенант лежит на земле. Возле самых колес раскинул руки усатый ездовой. Даже у мертвого усы у него закручены в стрелку. Но на него никто не смотрит. Убит и убит. А младший лейтенант...

— Чего это у него с головой?

Пулеметчики молчат. Груздев включает фонарик. Смотрит и не может понять. Голова, начиная ото лба, оголена и ослепительно белая, только кое-где алеют капли крови. И тут он замечает, что рядом на земле лежат смятым комом темные от крови волосы. Какое-то слово всплывает из глубины памяти. Страшное и такое же дикое, как и времена, в которые им пользовались.

Первым произносит его Лукашов:

— Оскальпировали. Они его оскальпировали.

И спрашивает, как спрашивал худенький связной в лесу возле Вислы:

— Разве это люди? Человек такое сделает?

Возле дома Алябьев тихо говорит Груздеву:

— Они такое... А мы с тобой, старшой, развели тут...

Груздев резко обрывает:

— Не путай! Те немцы — одно, эти — другое.

Сворачивает к повозке и вытаскивает из-под плащ-палатки ящик. Алябьев хочет что-то сказать, но не решается. Поднимается на крыльцо и распахивает перед Груздевым дверь.

В комнате все тот же полумрак. Старуха по-прежнему сидит в кресле. Только в ней что-то изменилось, а фрау Ильза и Грета... Почему они стоят на коленях?

— Что случилось?

Груздев спрашивает по-русски и подходит ближе. Голова старухи откинута на плечо, на виске кровь. Фрау Ильза беззвучно плачет. Теперь ей уже не нужно скрывать своих слез: глаза старухи незряче смотрят в стену, и их со страхом разглядывает маленькая девочка Грета.

— Что случилось?

Он снова спросил по-русски. Фрау Ильза показывает рукой на стену. На треснувшей штукатурке круглое отверстие. Какая-то шальная пуля пробила стену и... Почему какая-то? И почему шальная? Немецкая пуля прошила стену и убила немецкую мать.

Груздев ставит на пол ящик. Булавин берет за руку Грету.

— Комм гер, Грета. Тебе не надо это видеть. Комм гер.

И девочка послушно идет за ним в соседнюю комнату. Но на пороге она оглядывается. Ее мать все так же стоит на коленях и плачет. Совсем беззвучно.

26

В этот день шли по дамбе — их тут оказалось много.

Но это лучше, чем идти по лесу. Видно далеко окрест и не нужно быть все время в напряжении, ожидая засады.

Алябьев сказал:

— А ты добрый.

Груздев оглядел его с ног до головы, кивнул.

— Я не знал, что ты такой.

— Какой?

Алябьев пожал плечами. Но Груздев и сам бы не мог сейчас ответить на этот вопрос. Все, что было очень ясным, теперь как бы сдвинулось и смешалось. Главное он видел, скорей всего даже чувствовал. Но в этом надо было разобраться. Все следовало постичь мыслью. Сделать это было нелегко. Настоящее сразу уводило в прошлое.

Булавин, шедший позади, отодвинул плечом Алябьева:

— Старшой, в последний раз ты когда был дома?

Бухгалтер уводил разговор в сторону.

— В сорок втором.

Но это тоже было прошлое. То самое...

И, наверное, Булавин почувствовал. Замолчал, в ритм шагу замахал своими длинными руками. Но он все-таки ждал. И может быть, именно сейчас и нужно было бы рассказать...

Глянул на Алябьева, глянул на Булавина. Лица у них за эти последние дни заострились, в глазах — усталость. Но они разделят с ним все. Закон солдатского братства. Разделят. И все-таки ему не станет легче. Когда рассказываешь, облегчаешь душу. Но только на время. Потом боль сдавит сердце с прежней силой. Она может стать общей и все равно будет только твоей. Тебе через это все равно надо пройти. Сделай же так, чтобы не обременять других. Это тоже закон братства.

А станицу он с тех пор не видел. С того пыльного июльского дня.

Что было после боя за станицей? Они тогда снова отступили, отходили до самого Терека. Потом были бои под Моздоком. В декабре началось наступление. И снова бои.

И так шесть долгих месяцев — день за днем. За это время он не получил ни одного письма. Из дома не ждал. Там были немцы. Но братья тоже молчали. Почему молчали братья? Он писал им несколько раз — знал их полевые почты. Его адрес не менялся. Но они не отзывались.

Перед наступлением написал в станицу. Только освободят ее и придет письмо.

И Оле писал. Напишет и положит в полевую сумку.

В первый раз почтальон назвал его фамилию уже в сорок третьем, когда фронт снова стоял под Таганрогом. Почерк на конверте был незнакомым. Письмо пришло из стансовета, куда он дважды посылал запросы. Совсем короткое, в полстраницы.

Короткое и... Он помнит каждую строчку, каждое слово... «Дорогой Анатолий Игнатьевич! Сообщаю вам, что вас постигло большое горе. Ваши братья Федор Игнатьевич и Михаил Игнатьевич погибли в боях за Родину. Об этом мы получили извещения. Агриппины Марковны и Серафимы Ивановны тоже нет в