За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц
Дорога и книга... Кто-то успевал прочесть только первые страницы. Кто-то продвигался чуть дальше. Кто-то...
А другие шли и шли. И становились сильнее. Шли! Верные памяти павших, верные солдатскому братству, верные самому святому — Родине.
Дорога и книга... Где кончалось одно и начиналось другое?.. А в общем это была жизнь — суровая, часто подвластная инстинктам и всегда освященная высшими человеческими чувствами.
— Товарищ майор, теперь, наверное, до самого Берлина уже не остановимся?
Это спрашивает Сидоренко. У него широко развернуты плечи, с лица не сходит радостное оживление. Майор — на переднем сиденьи, рядом с шофером. Он поворачивается и смотрит на Груздева, потом на Сидоренко. Взгляд у него усталый, но где-то в самых зрачках тоже веселые искорки.
— А что, может, и до Берлина.
Смеется и даже подмигивает. Наверное, он офицер связи из какого-то большого штаба. Ехал на виллисе. Пообещал довезти их до самого полка. Конечно, он знает многое.
— Хорошо было бы вот так, прямо на машине.
Снова смеется. Сидоренко чувствует какой-то подвох и улыбается сдержанно, как бы давая почувствовать, что он понимает шутку. И майор это оценивает. Уже серьезно он говорит:
— Хорошо, конечно. Да только, наверное, сразу не получится. По Одеру у них заранее подготовлен рубеж. Однако еще посмотрим. Дойдем — увидим.
Машина резко тормозит, и майор отворачивается, смотрит вперед. Груздев уже давно заметил повозку, которая стоит прямо посреди дороги. Не повозка, а бричка. Ящик, разрисованный черно-желтыми клетками, как шахматная доска, завален на бок, одно из задних колес сломано. Над бричкой — брезентовая будка. В ее открытом треугольнике видны женские лица. Возле лошадей — краснолицый толстый старик. Смотрит исподлобья, с откровенной неприязнью.
И бричка и старик промелькнули и остались позади, а Груздев все не мог забыть этого взгляда.
Майор сказал:
— Старый бюргер. Уже знает, что жителей мы не трогаем, и вот вам полная откровенность.
— Вы думаете, что это немец?
— Да. Их тут немало. Обживали польские земли. Боятся теперь: отвечать придется. Да и Геббельс их запугал: русские, мол, на корню всех вырежут. На днях видел их газеты. Лозунги там очень любопытные: «Победа или Сибирь!», «От русских не жди пощады!»
— Значит, на Одере? — переспрашивает Сидоренко.
— Наиболее вероятно, что там. Рубеж выгодный, да и на карту теперь они все поставят.
Сидоренко откидывается на жесткую спинку сиденья:
— Посмотрим.
За этим словом совсем другое: «Что ж, бои будут. Но нам не привыкать!»
А привыкать надо. Каждый раз сначала. Сидоренко, наверное, забыл сейчас и о дороге, и о майоре, и о нем, Груздеве. Смотрит куда-то вдаль и видит... Что он видит сейчас? У него неуловимо изменилось лицо: то ли напряглись мышцы, то ли тени проступили у глаз.
Привыкать надо. Каждый раз. Но если ты уже был на переднем крае, все делается быстрее. Тебе помогает опыт. И все-таки... Человек есть человек. Он рожден для того, чтобы любить жизнь, вдыхать запахи солнца, травы, леса, земли... Полной грудью, легко, свободно. Вдыхать, зная, что у него впереди годы и десятилетия. Впрочем, и там когда-то приходит... это. Но в той обычной жизни о нем не думают. И особенно в начале пути. Оно далеко-далеко, просто не верится, что когда-то с тобой это случится. Но здесь... Оно всегда рядом. Это видишь каждый день.
А жизнь... Жизнь любишь еще больше. Тут ты не всегда замечаешь запахи солнца, травы, леса, земли. Но когда чувствуешь их, они кажутся до болезненности острыми. И пусть вместе с ними к тебе не приходит ощущение полноты жизни и радости бытия. Такое здесь невозможно. Но тут ты знаешь им настоящую цену. Видишь за ними всю жизнь. Вначале только свою... Потом границы бытия раздвигаются. Ты сливаешься с теми, кто вместе с тобою. У тебя с ними все общее. И ты видишь жизнь иную — нечто целое и большое, — в которой и ты. А рядом — это... Оно тут же. И в тебе закипает злость. Она сосредоточивает твои силы в одном направлении, наполняет грудь тем тяжелым чувством, которое заставляет твердеть руки и нетерпеливо ждать встречи с этим. Ведь это здесь облечено в плоть. Смерть предстает в образе одетого в мундир и вооруженного до зубов врага.
Ты уже видишь его, Сидоренко? Передо мною он всегда. А у нас с тобою одна дорога. Думай, думай, солдат. И смотри, смотри... Вот показалась еще одна не наша бричка. На таких же колесах. И тоже в шахматную клетку. Но эта повернута дышлом на восток. Они возвращаются. Значит, поняли. Они поймут. Ты заметил, Сидоренко? Ну, отзовись, солдат.
Откликается:
— Товарищ майор, а что там у союзников?
— В Арденнах?
— Да, на втором фронте.
— Оборонительные бои. И это значит, что нам надо идти вперед быстрее.
— Торопимся. Германия уже завиднелась.
— Завтра должны перейти границу.
Завтра. Правой рукой Груздев притрагивается к повязке. Если придавишь, болит. А так? Ничего, вроде и нет никакой раны. Что там сейчас, во взводе? Старшим, наверное, Алябьев. Больше некому. А ты, Оля, должна понять меня. Тут надо так. Он парень надежный, этот Алябьев, крепкий. Только знаешь, он... Ты не торопись, не торопись, Алябьев. Соображай, что к чему.
Где головной дозор? Дорога, говоришь, хорошо просматривается? А что в лесу? Тебе ж не видно. Подойдешь, а они с боку и секанут. Выдвинь, выдвинь дозор! Теперь ты, Оля, поняла, почему мне туда надо? И опять же... Германия.
— Приехали! Заснул?
Груздев открыл глаза. Машина стояла на дороге, а рядом, в кювете, задрав ноги, лежали стрелки, и над ними плыл махорочный дымок. Как видно, привал только начался.
В стороне в группе солдат сидел парторг полка капитан Михеев. Расстегнутый на груди широкий белый полушубок, мягкий, с хрипотцой голос.
Все, как было прежде. И Груздеву сразу стало легко и тепло. И он приостановился, козырнул капитану и солдатам. Михеев кивнул ему, словно и не удивился, что Груздев так быстро вернулся в полк. Глядя на разведчика и как бы обращаясь не только к стрелкам, но и к нему, сказал:
— До границы тридцать километров. А там фашистская Германия. Теперь уже твердо можно сказать, что она доживает последние дни. Народ немецкий останется, а этой гитлеровской Германии уже не будет.
24
С пасмурного
