За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц

Со временем он научился воспринимать это холодным умом. А тогда... Тогда он ушел в свою ячейку и ткнулся лицом в бруствер. Он дышал землею, пышущей жаром, и видел только ее — черную, неподатливую. Приникал к ней все плотнее, до боли расплющивая лицо и задыхаясь. Ему казалось, что если он прижмется еще сильнее, то весь растворится в земле и это кончится. Не хватало какого-то совсем маленького усилия. Он напрягал тело, упирался ногами в дно ячейки, но никак не мог преодолеть сопротивление. Земля отталкивала его, будто была живым существом.

Наверное, тот день был очень коротким. Письмо пришло утром. А когда Груздев оторвал лицо от земли, то увидел такое же черное, уже ночное небо. Черное, в редких всполохах света ракет. Его окликнул сержант:

— Груздев, ты уже здесь? Я искал тебя в блиндаже.

В ту пору они стояли в ячейках только по ночам. Утром уходили отсыпаться в блиндажи.

— У тебя сколько гранат?

— Две.

— Сходи в блиндаж и возьми еще пару. Принесли нам два ящика.

И он ушел за гранатами. Так началась новая жизнь.

Через несколько дней их вывели в ближний тыл. В селе Синявском вместе с ними разместился другой полк, только что снятый с переднего края. В одном из минометчиков Груздев узнал своего одностаничника. Он был на год младше, и в армию его призвали после освобождения станицы от немцев.

— Давно на фронте? — спросил Груздев.

— А сразу же. На четвертый день мы уже воевали. Даже обмундирования тогда еще не получили, только винтовки. Меня, правда, в минометчики определили. Был подносчиком, а теперь уже наводчик.

Парень говорил и говорил, точно боялся, что Груздев его остановит и о чем-то спросит. Но это должно было случиться.

— О моих что-нибудь знаешь?

— А ты?

— Известно, что погибли.

— Давай сядем.

Отошли к каменной изгороди, сели.

— Закуришь?

— Рассказывай.

— Может, закуришь?

— Потом.

— В вашем доме поселились два офицера. Это еще в первые дни. Один из них за Симой...

Опустил глаза к земле, вздохнул:

— В общем, надругался над нею. Она в саду груши собирала, ну а он... Тимофеевну помнишь? Бабку, что напротив вас живет?

— Помню.

— Она все видела. Да сразу никому не сказала. Испугалась и в дом к себе.

И замолчал, пошевелил губами, и совсем тихо:

— А Сима в тот день и повесилась. Там же в саду.

Груздев встал:

— А бабушка? Говори!

— Когда сбежались соседи, тут Тимофеевна и сказала бабушке Агриппине. А он, офицер этот, тоже пришел. В руках у бабушки был нож — веревку им резала. Услышала, как все получилось, и бросилась на офицера. Убить не убила — поранила. А бабушку он тут же и застрелил.

И заторопился, и тоже встал:

— Все, конечно, разбежались — одни бабы были. Он и в других стрелял, только не попал. Потом дом запалил.

И опять тихо:

— Может, закуришь?

— Давай.

Молчали. Курили.

— А Шуру Крутова помнишь?

— Где он?

— Вчера убило. Перед тем как уходить нам. Высунулся из-за бруствера — у нас огневые были прямо в первой траншее, — говорит: «Сейчас немцу последнюю припарку сделаю». Дал очередь из автомата, и тут его пулей в голову. Снайпер, должно быть.

— Значит, Шура был с вами?

— Да. Он же болел воспалением легких. Все лето провалялся. Когда в станице были немцы, тоже лежал. А пришли наши, он в военкомат вместо себя послал на комиссию одного хлопца. Упросил его. Ну и сошло. А сам все время кашлял. Туберкулез у него был.

И под самый конец:

— А офицера того звали Вилли Мюллер. Это точно. Про других не скажу. Много их у нас было. А этот зверь — Вилли Мюллер. Точно.

— Кажется, потеплело, — сказал Булавин.

— Закон природы, — заметил Алябьев.

— Потеплело, чувствуешь, старшой?

Чувствую, Бухгалтер, чувствую. И не потому, что ослабел мороз. Не потому. Мне тепло от того, что рядом и ты, и Алябьев... И где-то здесь Оля... И еще потому, что мы остались самими собою — здесь, в Германии. Не делаем того, что делали они. И так должно было быть.

Но это мысленно. А вслух:

— Скоро здесь будет весна. И вот что, Алябьев, дело не только в законах природы. Мы принесли сюда весну.

Алябьев рассмеялся:

— Я всегда говорил, что ты поэт.

— Не в этом дело. Как ты думаешь, зачем мы пришли в Германию?

Вопрос был неожиданным, и Алябьев даже приостановился. В глазах еще смешинки, а губы плотно сжались.

— Что ж, ответить нетрудно.

Но, наверное, ответить было все-таки нелегко, он начал издали:

— Каждый из нас думал об этом все три года. Мы сюда шли, чтобы стереть ее с лица земли.

— Верно!

В глазах Алябьева удивление, губы раздвигает недоверчивая улыбка. А Груздев продолжает:

— Вот именно: стереть! Стереть с лица земли гитлеровскую Германию и фашизм. А народ немецкий... останется. Ему, как и другим народам, мы несем...

Он не находил наиболее точного слова. Булавин подсказал:

— Весну.

— Освобождение, понял?

Алябьев неожиданно сказал:

— А я и не возражаю. Сам до этого дошел.

И уточнил:

— Глядя на тебя.

И опять они шагали по дамбе. Алябьев шел легко, развернув плечи, щеголеватый, подтянутый, словно и не было позади длинного пути и бессонных ночей. Булавин плавно размахивал длинными руками и с высоты своего роста зорко оглядывал степь. И тут же Сидоренко — крепкий, подвижный, так и норовящий быть впереди других — хоть на два шага.

Идут, говорят, иногда спорят. Разговоры бывают самыми неожиданными.

— А ты сам кем будешь после воины? — это Сидоренко спрашивает у Алябьева.

— Пока не загадывал. Скорей всего тем же, кем и был: токарем. Не веришь?

— Почему? Серьезная специальность.

Алябьев оживился.

— Я детдомовец. Потом учился в ремесленном. А там у нас был мастер, ну настоящий профессор. Возьмет заготовку — ржавую, корявую, и говорит: «Вот это есть живое существо. Очень красивое. Только одежонка на нем никудышняя. Ты, Алябьев, должен ее снять и открыть людям красоту. Бери чертежи и действуй». Бывало, запорешь деталь, так он чуть ли не со слезами говорит: «Варвар ты, Алябьев. Взять бы вот да тебе нос состружить! На кого ты был бы похож? Опять же больно. А ему, думаешь, не чувствительно?» И гладит ладонью