За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц
Дорога выводит разведчиков на дамбу. Слева мокнет, раскисает в желтых мочаках низина. Голая, пятнистая. Может, уже она, Германия?
Справа, по суходолу, темнеют редкие, будто измятые кусты. Но это восток. Там Польша.
Низина уходит вдаль и сливается с черным небом.
Алябьев не выдерживает:
— Неужели так вот и войдем?
— Как?
— Без выстрела.
Груздев смеется:
— Посмотрим.
Ищет глазами Сидоренко. Он впереди, в головном дозоре, в паре с Булавиным.
Дамба делает крутой поворот. Теперь низина с обеих сторон. От нее поднимаются тяжелые испарения.
Да, это и есть Германия. И вон сквозь мглу уже проступило первое немецкое село. Вперед, славяне, вперед!
Но почему головной дозор сошел с дамбы? Груздев останавливается. На дороге что-то чернеет, как будто там провал. Наверное, взорванный мосток.
Он ждет. Дозорных не видно. Но вот на дамбе показывается Булавин. Не успев выпрямиться, он взмахивает рукой: вижу противника. Тотчас мокрую снежную мешанину рассекает длинная автоматная очередь. Посвиста пуль не слышно. Они ложатся где-то впереди, кажется, слева.
Груздев негромко командует:
— За мной!
По правому откосу дамбы он добегает до провала. В самом деле, мосток. Видно, что взорвали недавно. Кое-где еще чернеет земля. Поднимается наверх, к Булавину и Сидоренко. Они лежат у самой кромки.
— Пьяный или рехнулся, — говорит Булавин. — Видишь!
Возле крайних домов села, прямо посреди дороги стоит в шинели нараспашку немец и с живота стреляет из автомата. Вот он вытащил пустой магазин, посмотрел на него и неожиданно отбросил в сторону. Вставил новый, сделал два шага. Кто-то крикнул:
— Густав, цурюк!
Но немец и не думает идти назад. Делает еще несколько шагов и снова стреляет.
Груздев придвигает автомат. Подсовывает левую ладонь под диск и отдергивает ее: больно. Алябьев толкает его плечом:
— Подожди. Я его сейчас...
Немец упал на бок, не выпуская из рук автомата. Кто-то крикнул:
— Густав! Густав!
Крик этот потонул в густой дроби пулеметных очередей. Стреляли по всей линии обороны. Она тянулась вдоль крайней улицы, слева от дамбы, и была неширокой. Немцев — не больше роты.
Груздев посмотрел назад. Полк был еще за поворотом. Значит, стреляют вслепую. Все, наверное, такие же пьяные, как и тот, что лежит на дороге. Но может быть...
Алябьев сказал:
— Их надо обойти справа.
Булавин осмотрительно заметил:
— А если и там немцы?
— Окопы были бы.
— Но их не видно и слева. Считай, почти сутки снег валит.
Груздев глянул на Булавина. А если не считать? Бой не может идти по законам бухгалтерии. Таблица умножения тут не применима. Справа немцев нет. Это могла быть интуиция. Весь его опыт, сложная, все учитывающая работа мысли. Там их нет. Значит... Но тут же он остановил себя: почему дорога прикрыта только с одной стороны? Это не похоже на немцев. Они не сделают такой ошибки.
Алябьев рассуждал вслух:
— Справа их нет. Они могли нас обстрелять, когда мы шли по откосу. Теперь бы тоже не выдержали.
Стрельба смолкла.
Опомнились? Нет, они не так уж пьяны. Их зажег этот... как его? Густав. А теперь...
Груздев принял решение.
— Сидоренко! Спускаешься в низину и обозначаешь ракетами левый фланг. Да смотри, идешь не в полный рост — перебежками.
Он уже заметил, что бывший санитар из тех ребят, которые, если идут на виду у всех, — не пригибаются. Им можно поручить все, но нужно и беречь. В таких ситуациях надо приказывать.
— Алябьев! Ты попробуй справа. Далеко не забирайся.
Он снова посмотрел назад. Полка все не видно. Снег повалил чаще. Что ж, это совсем неплохо. А ротам все-таки лучше всего развернуться еще за поворотом. Как там у Сидоренко?
Снег лепил еще гуще. Мокрый, разлапистый, он все плотнее заслонял низину. Сидоренко уже не различишь в этой белой сумятице. Нет, кажется, что-то мелькнуло.
Да, это он. Вскочил, перебежал и снова упал.
— Старшой! Все понятно.
Алябьев стоит внизу, в провале, и обжимает руками вначале бедра, потом икры. Со штанин течет черная вода.
— Справа никого нет — там болото. Под снегом трясина.
В низине вспыхивает ракета. Еще одна. Еще. Молодец Сидоренко! Груздев вскидывает ракетницу. В зеленом свете он видит бледное лицо Алябьева. У сержанта трясется нижняя челюсть. Замерз.
— У кого есть спирт?
Груздев закладывает новый ракетный патрон.
Булавин сползает вниз, протягивает Алябьеву флягу.
А снег все лепит и лепит. Стрельба возобновляется. Но на этот раз она скупая, расчетливая. Немцы прощупывают низину. Вот теперь все абсолютно ясно. Если справа болото, атаковать придется в лоб.
...Они наблюдают за дорогой и ждут. Время от времени Груздев посылает в небо ракету. Вспыхивает и там, в низине. И в самом деле, молодец этот Сидоренко.
Снегопад вдруг обрывается. Точно его сдуло шквалом.
— Идут! Наши...
По низине скорым шагом движется цепь.
— Рота автоматчиков.
Алябьев почему-то говорит шепотом. Губы у него совсем синие. Груздев и сам видит, что это полковая рота. Цепь ровная, строгая, как на учениях. Немцы неожиданно прекращают стрельбу. Решили подпустить поближе и ударить в упор. Теперь все дело в том, кто раньше откроет огонь.
А автоматчики уже поравнялись с мостком и, не меняя шага, идут дальше. Без выстрела. В пяти — шести шагах друг от друга. Четкой, правильно изломанной линией.
Много атак перевидел Груздев, но эта... Может быть, раньше он не замечал? Нет, эта действительно особенная. Как они идут!
На окраине села нервно рванул тишину пулемет. Но автоматчики шли все так же стройно, неотвратимо, приближаясь к линии немецких окопов.
Алябьев вскочил. Смерзшаяся рубашка загремела на нем, как будто была сшита из жести:
— Ну, огонь же, огонь!
И оно началось: трру-трру, трру-трру... По всей цепи, с короткими интервалами. Часто-часто. Трру-трру, трру-трру...
Шла не рота. Нет, это была не рота, — вся армия с ее неукротимым натиском.
— Немцы драпают!
Алябьев кричал, но казалось, что он по-прежнему говорит шепотом.
Груздев встал:
— Братцы! Вот она, Германия!
Это вырвалось из самого сердца.
— За мной, славяне! Вперед!
Лопались гранаты, трещали пепеша и катился
