За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц
— Тут тоже кому-то надо. На войне, брат, не выбирают. Ты санинструктора Краеву знаешь?
— Это какая же?
Груздев не знает, что сказать. По улице идет не то строй, не то толпа поляков. Полушубки, широкие и короткие пальто, фуражки с наушниками. За спинами мешки.
— Чего это они?
— В польское войско. В каждом городке вот так. Крепко им насолил Гитлер. Валом идут в армию. А Краеву я, кажись, знаю. Это не та, что на эвакуации?
— Она.
— Такая всегда серьезная?
— Раньше была другая.
— Землячка? Это ты про нее? Машины ихней что-то не заметил. Видать, в госпиталь пошла. Мы сюда, а она в госпиталь. На том автобусе тяжелых возят. Должно быть, скоро вернется. Да я вот узнаю.
* * *
До самого вечера простоял Груздев во дворе, глядя на дорогу. По автостраде катили грузовики и повозки, громыхали на бетонных плитах танки и самоходки, а санитарный автобус все не появлялся. Было уже совсем темно, когда к нему подошел Сидоренко:
— Тебя военфельдшер спрашивает. Нет, не Анисим Петрович, а лейтенант Тюльпанова. Пойдем.
Тюльпанова вышла из операционной в халате. Теперь она казалась совсем тоненькой.
— Знаете, Толя, должна вас огорчить. Только не пугайтесь, ничего серьезного. Сейчас пришел «студебеккер» — в госпиталь на нем ездили. Так вот, санинструктор говорит, что автобус наш сломался — что-то с мотором там. Короче говоря, Оля сегодня не вернется. Они заночевали в городке — километров сорок отсюда. Завтра приедут.
* * *
А на следующий день... Еще на рассвете медсанбат свернулся и двинулся на запад. Остановились в городке, который мало чем отличался от многих других, виденных Груздевым за время наступления. Такие же неширокие улицы, островерхие башни и башенки, флаги на домах — белые с красным.
Как и накануне, Груздев не уходил от дороги. Теперь все в нем жило ожиданием. Каждая новая машина, которая показывалась на автостраде, заставляла сердце биться сильнее. А мысли, они все время были с нею, с Олей. Но странно, он совсем не вспоминал прошлого, точно там ничего не было. Оля виделась ему в шинели, в военной ушанке. На плечах погоны. Вот она выходит из машины, вот идет к нему навстречу, вот протягивает руки... Глаза улыбаются. Милые, зеленые-зеленые. Он слышит ее голос — чистый, звонкий... Она говорит... Что она говорит?
Это было настоящее, и оно сразу же уводило в будущее. Не в завтрашний день, а в то, что наступит потом. Но почему-то и там Оля была в шинели. И обнаружив это, Груздев удивился. Себя он тоже видел в шинели. Только уже без автомата.
— Груздев?
Он обернулся. Рядом с ним стоял лейтенант, командир взвода автоматчиков из полковой роты. У него перевязана голова, поверх бинта чудом держится шапка.
— Салют, Груздев.
Лейтенант хотел улыбнуться и только скривился от боли.
— Где тут лечат? Бинт присох, мозги набекрень. И вообще горького хочется. У тебя спирта нет?
— Нету. Но можно поискать. Вы сходите на перевязку — это вот в том доме, а я...
— Поищи, Груздев, поищи. Повод есть выпить.
Он прикрыл глаза, наверное, пережидая боль, и не поднимая головы, тихо сказал:
— Саню наповал.
— Какого?
Лейтенант, наверное, не расслышал:
— Подумать только! Саню... В школе, в училище, в резерве, в полку — везде были вместе. А тут врозь... Нету больше Сани... Семиренко.
Груздев обеими руками сдавил ему плечи. Левая ладонь отозвалась болью, но он не опустил ее, а сжал в кулак, сжал так, что на повязке проступила кровь.
* * *
Он действовал, как в бою. Мысли совершали свой стремительный круговорот где-то там, в глубинах сознания, а на поверхность выносились, обретая словесную оболочку, только решения. Короткие и четкие. Прежде всего — к Анисиму Петровичу.
— Я должен вернуться в полк.
— Это если вам позволят.
Груздев не спорил, не уговаривал. Требовал:
— Выписывайте.
— Ну?!
Это прозвучало насмешливо. Сейчас лейтенант рассердится, махнет рукой и уйдет: не раз слышал такие разговоры. Но он все стоял и смотрел на Груздева серьезно и спокойно, словно ждал еще каких-то слов. И Груздев заговорил:
— Вчера погиб командир. Заменить не так-то легко. Особенно сейчас, в наступлении. Я должен... В Германию входим.
Лейтенант слушал и кивал головой.
— Германия. А как же рука?
— Вы посмотрите, она уже...
— Германия... Главный твой козырь, разведчик, не в этом.
Неожиданно выпрямился:
— Пойдем в перевязочную.
И пока шли, старый фельдшер говорил, как бы размышляя вслух:
— Германия... Век бы ее не видать. Не в ней дело.
И через несколько шагов:
— Германия близко, Россия — далеко... А люди — вот они, все тут...
В перевязочной дежурила Тюльпанова. Ее маленькие руки были подвижными и ловкими. Она наклонилась, и прядка волос упала ей на лоб. Светлая, легкая, такая же, как у... Груздев отвернулся: ничего, Оля, ничего. Так надо, так надо.
А Тюльпанова уже сняла повязку.
— Рана хорошая... Чистая. Вот как у нас! Через недельку и повязку можно будет снять.
Анисим Петрович из-под кустистых бровей стрельнул глазами в Груздева и ничего не сказал. А когда вышли, остановил его.
— Подожди.
Вернулся через несколько минут, протянул пакет.
— Возьми. Тут мазь и бинты. Сделаешь перевязку послезавтра.
Груздев положил пакет за пазуху, вытянулся:
— Спасибо, товарищ лейтенант.
Старик сгорбился и не спеша пошел к калитке:
— Еще неизвестно, кто кого должен благодарить.
Груздев опередил его.
— Но это не все. Выпишите Сидоренко. Он разведчик и уедет со мной. Если нужно, я схожу к начальству.
Лейтенант, не останавливаясь, махнул рукой.
— Бери.
Еще через несколько минут Груздев снова пришел в перевязочную:
— Передайте этот сверток Краевой. В нем мои письма. За всю войну. Ей написаны. И этот цветок...
Тюльпанова щурилась, рассматривая не столько сверток, сколько розу, и еще не понимая, что это значит, спросила:
— А вы сами, Толя.
— Уезжаю в полк.
Круто повернулся, шагнул к двери.
23
Дорога подобна книге. Что ни километр, то новая страница. Умей только читать. Но эта книга может быть длинной и короткой, веселой и трагичной. Одна насквозь пронизана солнечным теплом, и оно согревает, мягкой волной омывает сердце. У другой совсем иное дыхание: тяжелое, прерывистое, как у человека, который идет сквозь непроглядный и сырой туман. Ему что-то
