За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц

— Их у нас две. Наши, домашние, расцвели сегодня утром. Их две, и эта ваша.

Левая рука у него была на повязке, и он взял цветок правой и, сам не зная почему, поклонился.

Молча отошел к калитке и оттуда сказал:

— Спасибо.

Он уже вышел на дорогу, но в нем еще долго жила мелодия. И она будила силы и что-то возвращала ему.

Посмотрел на тугие, алые лепестки розы... Он по-прежнему держал ее в руке.

Итак, двести километров. Три — четыре дня хорошего марша. Можно еще успеть. Глянул на левую руку. Боль, кажется, утихла. Конечно, можно. Нет, ему совсем не нужна неделя. Вы, товарищ военврач, не знаете Груздева. Там, где другому требуется семь дней, ему хватит и трех. И снова зашагает старший сержант Груздев во главе колонны. Зашагает и первым ступит на ту рыжую, холодную землю, к которой он шел более трех лет. Но где ж он, этот медицинский санитарный батальон? И где ты, родная и долгожданная? Где ты, Оля?

Мимо шли два раненых. Один тяжело опирался на винтовку. На правой ноге обмотка у него снята и поверх пухлой бинтовой повязки намерз кровяной пластырь. Глаза солдата удивленно смотрели на цветок в руках Груздева.

— Роза? Ишь ты...

Груздев ничего не сказал, отошел к забору. Кроме трех старых справок о ранениях, другой подходящей бумаги в карманах не нашлось. И он бережно завернул цветок в справки и положил его за пазуху.

* * *

— Сейчас будет маленький укол.

Это сказал хирург — высокий плечистый капитан с оголенными по локоть, очень сильными руками.

— Еще один.

Груздев их почти не чувствовал. Он лежал вниз лицом, вытянув левую руку вдоль доски, закрепленной поперек операционного стола. Хирург колол еще и что-то говорил, но Груздев не вслушивался в слова, потому что в таких случаях — он знал это по опыту — они не имели никакого значения. Военврач разговаривает для того, чтобы отвлечь от боли. Но и он, этот хирург, тоже не знает Груздева. Разве это боль? Ему приходилось терпеть и не такое. Впрочем, и операция самая пустяковая.

Груздев не вслушивался в слова, но каким-то вторым слухом следил за интонацией. К концу операции у хирургов в голосе всегда появляются бодрые нотки. Их пока еще нет. И Груздев терпеливо ждал, а сам мысленно был на улице, в снежной пыли, взметаемой санитарными автобусами. Женщина-военфельдшер, которую он прежде встречал на плацдарме, въехала в городок в одной из первых машин. Она узнала его сразу:

— Вы ранены, Толя?

— Ничего особенного. Оля с вами?

— Конечно, с нами. Но она будет позже.

И как там, в лесу, прищурила глаза.

— Значит, скоро будет?

— Скоро.

— Тогда я подожду здесь.

И отошел к каменной ограде.

Чуть позже она разыскала его и отвела в операционную. Снизу вверх посмотрела на него и неожиданно сказала:

— А знаете, вы с Олей похожи друг на друга.

И вздохнула.

...Хирург что-то говорит сестре. Громко и весело. Значит, все. Груздев поднимает голову. Сестра уже накладывает повязку.

— Ну как?  — спрашивает Груздев.

— Сейчас, родной.

Груздев кивает сестре и смотрит на капитана.

— Как... в смысле выписки? Скоро?

Капитан смеется:

— Однако ты, брат, прыткий. Не все сразу. Поживем — увидим. А пока давай в роту выздоравливающих.

* * *

Рота выздоравливающих размещалась в соседнем доме. Но это только одно название: рота. На самом деле не было никакого подразделения. Около двадцати легко раненных и при этом самых свежих. На всех — один военфельдшер, чуть ли ни семидесятилетний лейтенант Петушков. Маленький, сухонький, с огромнейшей кобурой на боку. Плечи у него обвислые, спина согнута в дугу, и от этого он кажется еще меньшим.

Перед лейтенантом — санитар. Молодой, ладный и крепкий. Наверное, он в чем-то провинился. Военфельдшер отчитывает его тихо и сердито, но, заметив Груздева, повышает голос:

— Ты как стоишь? Никакой выправки.

И неожиданно предлагает:

— Стань так, как я стою!

Санитар подмигивает Груздеву, вытягивает вперед плечи, горбит спину и всем своим видом показывает, что он бы и рад быть похожим на командира роты, но это у него — видит бог — не получается. А лейтенант настаивает:

— Стань так, как я стою!

Но в голосе нет злости. Сердитость напускная, какая бывает только у добродушных стариков. И это трогает Груздева, и он вскидывает к виску руку, четко докладывает:

— Старший сержант Груздев прибыл в ваше распоряжение.

— Разведчик? — спрашивает лейтенант, оглядывая не столько самого Груздева, сколько его белый маскхалат.

— Разведчик.

И повторяет:

— Прибыл в ваше распоряжение, товарищ лейтенант.

Наверное, это нравится старику, он неожиданно выпрямляется и победоносно смотрит на санитара, как бы говоря: «Далеко тебе до этого парня».

И снова сгорбившись и, наверное, тут же забыв про санитара, говорит Груздеву:

— Ты это вот что... Будешь у меня старшим...

— Так я ж не надолго, товарищ лейтенант.

— А тут никто не задерживается. По всей Польше свои роты оставляем.

Груздев не понял:

— Какие роты, товарищ лейтенант?

— Свои. Транспорта не хватает. Увезти с собой не можем. Вот и оставляем. Завтракал?

— Так точно.

— Ну, ты это вот что, располагайся.

— Мне бы, товарищ лейтенант, надо навестить землячку, здесь она...

— А ты навести, — соглашается лейтенант, ни о чем не спрашивая, и тут же идет к воротам.

Санитар кричит ему вслед:

— Анисим Петрович, а вы сами-то завтракали?

Лейтенант не отзывается, машет рукой, словно говорит: «А это не твое дело», и, сгорбившись еще сильнее, выходит на улицу.

Груздев сухо замечает:

— Ну и дисциплина у тебя, санитар. Посмотреть на твою стать, так...

Парень обижается:

— Какой я санитар! По несчастью. Сперва раненым был, лечили тут, а потом братом-сестрой сделали. Нет у них такого права. Прошу, чтобы в часть отправили, а они держат. Анисим Петрович обещал помочь, да пока ничего... А ты из полковой?

— Из нее.

— Я тоже. Только из другой дивизии. В ваш медсанбат случайно занесло.

Груздев другими глазами смотрит на парня.

— В разведке давно?

— Считай, год.

— Как твоя фамилия?

— Сидоренко.

— Так не вешай головы. Вместе отсюда уйдем.

Парень оживляется:

— А как?

— Сходим к начальству. Подожди немного. В наш полк пойдешь?

— В любой. Лишь