За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц
— По гитлеровой хате...
Грохнуло прямо за бруствером.
Алябьев подхватил:
— Правее пол-лаптя!
Голос веселый, хмельной. А Булавин, словно подчиняясь команде, припал к прорези угломера.
Груздев опустил мину в ствол, и она с шумом ушла в небо:
— Выстрел!
— Старшой, фрицы с тыла! Справа тоже...
Теперь Груздев и Алябьев стреляли из автоматов, а Булавин крутил винт поворотного механизма, расширяя линию огня, и сам себе командовал:
— По гитлеровой хате...
Разрывы ложились совсем близко, осколки метались над головой, а они все стреляли и стреляли. И только когда в ельнике послышался размеренный треск пепеша, Груздев крикнул:
— Отбой!
Огонь быстро стихал. Слева за дорогой уже все смолкло. Груздев хотел вскочить на бруствер, оперся левой рукой о землю и вскрикнул то боли. Ладонь налилась чугунной тяжестью и горела огнем. Повязка с нее давно сползла и где-то потерялась.
Позже, когда они вышли на дорогу, он попросил у Алябьева пакет. Сержант включил фонарик. Нарыв захватил уже всю ладонь и в середине покрылся синеватым налетом.
Семиренко сказал:
— Останешься здесь и дождешься обоза. Утром — в санчасть или в медсанбат.
22
Груздев должен был считать себя счастливым. Медсанбат — это встреча с Олей. Но радости не было...
Повозки санроты покидали город последними. Они уже скрылись в мглистой дымке зимнего утра, а Груздев все стоял на дороге, по которой прошел его полк. Как трудно перейти сразу к этому новому своему положению. Так всегда. Все переживается как нечто новое. Только что ты стоял в общей колонне, в том строю, который уже давно стал твоей семьей... Изученные до мельчайших черточек лица, знакомые до самого сокровенного оттенка голоса... У тебя были свои обязанности — осмысленные, понятные, нужные.
И вдруг ничего этого нет. Ты еще на дороге, но стоишь сам по себе. Твои заботы больше не связаны с жизнью полка. В этом и состоит самое странное. Оно почти противоестественно и никак не может уложиться в сознании. Обращаясь к своим, только к своим делам, ты как бы уходишь из того нерасторжимого круга, который называется солдатским братством. Знаешь: иное сейчас невозможно. Знаешь, и все-таки чувствуешь себя в положении человека, с которым произошло что-то недопустимое.
Потом, если владеешь хоть одной рукой, лезешь в карман гимнастерки и вытаскиваешь розовую, плотной бумаги карточку. На ней твоя фамилия и номер полка. Они рядом, и это тебя немного смягчает. Уже спокойнее рассматриваешь рисунки. Их три. Совсем маленькие. Они расположены один под другим: солдат идет, солдат сидит, солдат лежит. Взгляд невольно задерживается на рисунке, обведенном кружочком. Ведь это ты. Лицо не твое. Фигура тоже не твоя, и все-таки это ты.
На карточке Груздева в кружок взят верхний рисунок: солдат идет. На языке санслужбы это означает, что ран-больной эвакуируется в тыл своим ходом.
Что ж, своим так своим. Впрочем, идти Груздеву никуда не надо. Полчаса назад хирург полковой санроты, осмотрев нарыв, сказал:
— Вскрыть надо. Можно и тут, у нас. Но все равно тебя придется отправить в медсанбат. Так лучше, уж там пусть все и сделают. Кстати, медсанбат скоро будет здесь.
Груздев уточнил:
— В этом городке?
— Да. Простая закономерность: там, где ночуем мы, на следующий день останавливаются они.
И еще спросил Груздев:
— А сколько времени нужно на лечение?
— Если все будет хорошо — не больше недели.
Целых семь дней...
Снежная пыль, поднятая на дороге полком, уже давно осела. Стих скрип колес. А он все стоял, мял в руке розовую карточку. Потом повернулся лицом на восток. Где он, медсанбат?
Странное и сложное чувство владело Груздевым. В сущности ему действительно следовало считать себя счастливым. Сейчас в город въедут санитарные автобусы и в одном из них Оля. Но радость все же не приходила — та полная, растворяющая заботы радость, которая подхватывает человека на свои могучие крылья и делает все легким и светлым.
Он поискал глазами дорожный столб. Его поблизости не оказалось. Груздев решительно шагнул к ближайшему дому. На его стук вышла женщина.
— День добрый, пани.
— Здравствуйте, товарищ. Милости просим.
Он удивился:
— Вы русская?
— Полька. Но я преподавала русский язык. До войны, до тридцать девятого года. Входите.
Женщина отодвинулась в сторону, шире распахнула дверь. Из глубины дома послышалась мелодия. Она была до боли знакомой и очень светлой, насквозь прозрачной, как чистая соловьиная трель. Вначале показалось: голос девичий. Но в мелодию сразу же влились новые звуки, и Груздев понял: скрипка.
— Входите, проше, пан.
Он посмотрел на женщину и только тут заметил, что она уже немолодая. У нее светлые пышные волосы и в них... живая алая роза.
— Спасибо, пани. Не буду вас беспокоить. Я хотел бы задать вам один вопрос.
— Пожалуйста, товарищ.
— Скажите, сколько километров отсюда до Германии?
— Но может быть, вы все-таки войдете?
— Нет-нет. Мне нужно быть возле дороги. Я ожидаю своих.
— Вы говорите: до Германии. А какую границу имеете в виду?
— Старую, конечно. Ту, что была до войны.
— До старой границы километров двести.
— И там начинается Германия Гитлера?
— Да. А если говорить об исконных польских землях, тогда до границы будет больше.
— Но война начиналась...
— Примерно в двухстах километрах отсюда.
— Спасибо, пани.
— Может быть, все-таки зайдете, выпьете горячего кофе?
На плечах у пани серый платок. Но он уже совсем белый — с неба мягко падают пушистые хлопья снега. Волосы стали еще светлее. И только роза все такая же алая — как будто ее жар без остатка поглощает снежинки. А из глубины дома льется все та же до боли знакомая мелодия.
— У вас, наверное, какой-то праздник?
Она улыбнулась, и теперь Груздеву показалось, что эта женщина, пожалуй, совсем молодая — просто вначале он не рассмотрел ее.
— О, сегодня нельзя не радоваться. Мы так долго ждали... Это — первое утро, которое мы встречаем без страха. За последние пять лет муж в первый раз взял в руки скрипку. Он играет для вас. Входите, милости прошу.
— Спасибо, пани. Мне нужно быть на улице.
И почему-то посмотрел на розу.
— Какой красивый цветок! Зима, а он...
Пани, словно что-то вспомнив, подвинулась к двери:
— Подождите.
Он еще не успел понять, в чем дело, а она уже
