Опаленные войной - Александр Валентинович Юдин
— Чего пялишься, зараза? Уже с топчана сползти не можешь. У-у, дармоед!
— Что у нас опять не так, Григорий? — Дверь блиндажа открылась наружу, и вслед за вопросом порог переступил невысокого роста крепыш в ладно подогнанном снаряжении, с автоматом в руках. Бросался в глаза не зарубцевавшийся, еще совсем свежий шрам, пунцовым червяком прилепившийся к щеке, а на бронежилете крепыша над «лифчиком» с магазинами виднелась бирка на липучке с выведенным по ней фломастером крупными буквами словом «Рагнар».
— Да Хохла вот воспитываю, товарищ прапорщик. Совсем совесть потерял. Мало того, что мышей не ловит, так он их еще и жрать перестал. Тем, что в мышеловки попадаются, только головы откусывает. И опять на боковую. Они ему заместо шоколадок, что ли, те головы-то? Не пойму я…
— А где Тоник, ну котенок, что я три дня назад принес? — вопросом на вопрос ответил прапорщик с позывным, позаимствованным из скандинавской саги, и тут же задумчиво добавил:
— И Жужи, собачки нашей, я наверху не видел… Она ведь постоянно меня встречала, радовалась.
— Так он же, Хохол, и выгнал их! — вскричал сержант и, в волнении взмахнув рукой, тут же зашипел от боли. Встреча руки и все еще пускающего пар чайника, не осталась безнаказанной. — Совсем обнаглел, скотина!
Но, справившись с болью, уже почти спокойно закончил:
— У медиков их утром видел. Бегают себе резвятся… А чего им вдали от нашего сатрапа… Меня узнали, но подходить не стали. Наверное, думают, что я с этим заодно.
Хохол до появления в блиндаже Рагнара, возлежавший на топчане в вальяжной позе римского патриция, почувствовав, что речь идет о нем, себялюбивом, и ничего хорошего ему от этого не светит, настороженно прижал уши к круглой, как мячик, голове и не сводил глаз со строгой, в образе прапора, Фемиды, способной решить его участь. Он, казалось, даже дышать перестал, лишь нервно помахивал хвостом из стороны в сторону, стараясь не пропустить момент. Командир группы или хирда, как сами себя называли друзья Хохла, прапорщик Рагнар слыл человеком суровым и наказать провинившегося мог так, что лучше было бы тому и на свет не рождаться. В своей ситуации наглый Хохол мог запросто оказаться на улице, а его место тут же было бы занято этой мелочью Тоником и противной Жужей. Но… Сколько они с Рагнаром сиживали за одним столом и тот под хорошее (или не очень) настроение делился с сердечным другом — котом сокровенным… Рассказывал о семье. Даже фотку с дочками показывал. Кудрявенькие такие, милые. Особенно младшенькая, Аленка. А он, Хохол? Да за любимого вождя! Со всеми его хирдманами! Нет такого врага, с которым бы ради друзей Хохол не справился. Неужто же у них поднимется рука на боевого товарища?! Да за что-о?!
Прапорщик, качаясь с пятки на носок и заложив большие пальцы рук за лямки броника, задумчиво смотрел на шкодливого любимца. Собачка Жужа Рагнару нравилась. Да и к Тонику за те три дня, что они были знакомы, он начал привыкать. Но Хохол… Тут было другое. Уж скоро год исполнится с тех пор, как это блохастое безобразие, подобранное в развалинах освобожденного села, путешествует в составе разведбата из края в край пылающего войной Донбасса. Сколько вместе довелось хлебнуть! А с кем еще можно так поговорить? И пускай кот молчит, произносить слова ему не дано, но зато как слушает! И ведь все понимает, зараза!
— Ладно, — махнул рукой, приняв решение, вождь «викингов», — нашего Хохла перевоспитывать все равно, что небо красить. Какой ни будь, а он свой. Уж таким самолюбивым уродился. А то, что мышами брезгует… Так нечего было его тушенкой баловать. Вот сами теперь и ловите грызунов. Остальные наши где?
Сказано было негромко, себе под нос, но сержант услышал командира.
— Так на складе все, товарищ прапорщик, граники получают. Да чего-то задерживаются. Уж пора бы им и прийти. Я вот уже и чай вскипятил, — откликнулся Григорий, он же Сигурд. Входящий в ударный кулак батальона и носящий на плечах сержантские лычки, он, как и все в группе Рагнара, имел второе «имя», почерпнутое в эпосе обитателей Севера. И не сказать, что парни были такими уж закоренелыми язычниками. Отнюдь нет. Скорее наоборот. Души их, чистые и светлые, будучи по природе своей христианками, напрочь отказывались мириться с древним культом многобожия, темным и кровавым. Но юности свойственно творить себе героев. У каждого поколения они были своими. Будь то Стенька Разин или Василий Иванович Чапаев, капитан Блад или Монтигомо Ястребиный Коготь… Почему бы и викингам, овеянным ореолом загадачной романтики, не послужить до конца еще не освободившимся из плена юношеских иллюзий, молодым людям в качестве образца для подражания? Тем более что и сериал про суровых пенителей морей недавно по телевизору показывали. Да и вдобавок ко всему случилось так, что прежний командир их роты глубинной разведки, теперь подбирающий себе протез ноги в одном из столичных госпиталей, молодой еще совсем старлей, оказался большим поклонником нашумевшей киносаги «Викинги». Сам имел позывной Ярл, ну и особо доверенных своих бойцов нарек именами героев из полюбившегося фильма. Ну а простые русские парни, как говорится «от сохи», хоть поначалу и стремались немного, но со временем свыклись и обращались друг к другу в основном по позывным. Уж так было на этой войне заведено. И только Гришка Сигурд, служивший под началом прапорщика Рагнара еще до войны, никак не мог отделаться от привычки величать свое начальство официальным званием, как было завещано уставом.
И как будто подтверждая слова сержанта, в этот момент за дверями, преграждавшими вход в подземелье, раздался непонятный шум, чем-то ударили по дереву, створку из ладно пригнанных друг к другу досок потянули наружу, и в спертую духоту блиндажа прорвалась свежая воздушная волна. А следом за ней, пригибаясь под низким потолком, ввалился крупный парень в полной боевой выкладке, в которой он казался совсем уж великаном. Подпираемый в спину парой разведчиков, нагруженных всякими смертоносными «приблудами» не меньше, чем он сам, парень прошел к столу и остановился, слеповато щурясь в полумраке.
— О, явились не запылились, отродья Локи! — весело приветствовал друзей сержант Сигурд. В миру Григорий. — А у меня уже чай почти остыл. Вас только за смертью посылать.
— Ага, за хохляцкой, — хлопнул ладонью по тубусу висевшего на плече «Шмеля» вошедший первым Берсерк, при рождении названный Иваном. Умывающийся в своем углу разбуженный Хохол подозрительно скосил глаза.
— Ладно, на месте разберемся, где чья смерть, — на корню пресекая охочих до болтовни бойцов, по возрасту
