Опаленные войной - Александр Валентинович Юдин

— Конечно, присмотрю, не беспокойтесь. Все будет нормально, — уверенно ответила девушка и улыбнулась.

— Хорошо, — прошептал сухими губами Мишка. Ему вдруг действительно очень захотелось полежать, в мышцах появилась тяжелая, разливающаяся по телу слабость.

Он увидел, как Слэшер и Куба выходят из кухни, и остался вдвоем с Катей. Она присела на корточки рядом с ним и пристально посмотрела в глаза. Что-то в этом взгляде ему не понравилось, но он не понял, что. В то же мгновение кухня неожиданно совершила переворот, словно он резко крутанулся на аттракционе вверх головой, и все быстро исчезло в плотном сером тумане. Свет погас.

Мишка открыл глаза, ему показалось, что прошло несколько секунд, но, осмотревшись, он понял, что это были как минимум минуты или даже часы.

Он лежал на боку у холодной, влажной стены. Перед ним, в тусклом свете лампочки, висящей на шнурке под потолком, мутно поблескивали банки с огурцами и помидорами. Пахло плесенью, землей и еще сильнее, тем странным, тошнотворным запахом, который он почувствовал, когда они вошли на кухню.

Руки, связанные за спиной, горели и, казалось, налились расплавленным свинцом. Ноги, как и рот, были замотаны скотчем. Он увидел справа от себя какой-то продолговатый ящик. Уперся в него ногами, развернулся и сел, прислонившись спиной к холодной цементной стене.

Присмотрелся и понял — то, во что он уперся ногами, не ящик, а гроб. В нем лежал человек в камуфляже. Он смог разглядеть, что труп лежит давно, начал высыхать, и это именно от него идет сладковатый запах чистящего средства — зеленое яблоко пополам с еще гниющим мясом.

Первая мысль, которая мелькнула в голове, это все какой-то сон, кошмар, снящийся ему в бреду после ранения. Ведь что-то попало в голову, это он помнил точно.

Откуда-то с потолка раздался шум. Щелчок — и открылся люк. Стало светлее. По лестнице спустилась Катя.

Она подошла к нему и, поймав его взгляд, констатировала:

— Живой.

Затем присела на корточки у гроба и, глядя трупу в черные глазницы, заполненные тлеющей плотью, зашептала:

— Вот, посмотри, я наконец привела твоего убийцу, как и обещала. Скажи мне, что с ним сделать. Как скажешь, так и сделаю, любимый.

Она наклонилась к лицу трупа и замерла так на несколько секунд. Губы на разлагающемся лице иссохли и обнажили белые, тускло блестящие зубы. Ее ухо почти касалось их.

Мишка подумал, что, даже если бы его рот не был залеплен скотчем, он все равно не произнес бы ни слова. Не от ужаса, а скорее оттого что не ощущал себя полноправным участником всего происходящего. Это как в кинотеатре во время сеанса начать говорить с героями на экране.

Катя резко отклонилась от гроба и посмотрела Мишке в глаза. Он увидел, как у нее в руке блеснул короткий нож для очистки картофеля.

— Помнишь, как убивал моего Сашеньку? — спросила она медленно и глухо, растягивая слова, так, как будто хотела спеть колыбельную со ртом, набитым песком.

Мишка, понимая всю бессмысленность ситуации, все же замотал головой. Катя, не обращая на это внимания, продолжила, все больше говоря на распев:

— Вижу — помнишь, тварь. Но теперь все будет хорошо. Сашенька увидит, как я отомщу. Он мне подсказал, что сделать. Знаешь, как ты умрешь? Сначала я отрежу тебе нос, потом…

Она прервалась и прислушалась. Наверху раздался какой-то стук. Потом наступила тишина.

— Что, думаешь, твои пришли? — она улыбнулась, криво, одним уголком рта, как улыбаются после инсульта. — Не придут, не надейся. Они были уже. Я им сказала, что ты ушел.

Мишка удивился, как это никто из них сразу не заметил, что хозяйка дома абсолютно безумна.

Катя рассмеялась, натужно и неестественно, но тут же осеклась. Наверху вновь раздался какой-то стук. Она опять насторожилась. В ее лице появилось раздражение и недовольство.

— Ты подожди тут немного. Я сейчас.

Она встала и пошла к ступенькам, ведущим наверх. Заглянула в светящийся квадрат, но, ничего не увидев, начала подниматься по ступенькам.

Когда она наполовину скрылась в проеме двери, Мишка услышал звук удара. Катя издала короткий глухой звук, словно всхлипнул старый громкоговоритель, и рухнула со ступенек вниз. Ее тело бухнулось о цементный пол почти без звука, как большая, тяжелая подушка.

— Все, кто есть внизу! Сколько вас? Если не услышу ответа, кидаю гранату! — раздался голос Кубы.

Мишка замычал изо всех сил и, вновь оттолкнувшись ногами от гроба, подкатился к лестнице. В проеме увидел голову осторожно выглянувшего Слэшера.

— Медведь! Ты один?

Мишка опять замычал и закивал головой.

Спустя четверть часа они расположились в гостиной того же дома. Куба, как обычно, сидел на полу у окна, Слэшер на диване. Рядом с ним сидела девочка в белом платье с васильками и смотрела большими карими глазами на Мишку, который расположился напротив них в кресле.

— Медведь, а ведь это она тебе должок отдала… — кивнул Куба на девочку. — Оля зовут. Так что можешь ее поблагодарить.

— И прикинь, это вообще не ее мать! Она где-то там живет! — добавил Слэшер и махнул рукой за спину.

Куба продолжил:

— Эта сука быстро сориентировалась. Сначала девочку схватила, потом напоила чем-то тебя. Мы торговый центр заняли, там никого не было, и за тобой вернулись, а она такая вся улыбчивая, говорит: ушел он. Подумали, что решил запятисотиться, ранение и все такое. И уже уходить собрались, а девчонка нас на улице догнала. Сбежала через заднюю дверь, пока эта сука чокнутая с нами разговаривала. Ну и сказала, что ты в подвале.

Мишка встал и подошел к девочке. Присел на корточки перед ней.

— Оля, ты знаешь где твой дом?

— Знаю, там, где красный забор. А ты не мой папа?

Мишка секунду подумал и ответил:

— Знаешь, это непростой вопрос. Всякое может быть. Давай сначала я тебя к маме отведу, хорошо?

— Хорошо, — сказала девочка.

Он снял перчатку и взял в свою ладонь ее маленькую теплую руку.

Викинги

Александр Юдин

— Бац! — глухо хлопнула пружина мышеловки.

— Ух ты ж ее… — по привычке «испугался» сержант, разливая исходящий ароматным паром напиток из большого алюминиевого чайника с помятым боком по кружкам, сгрудившимся на столе. Хохол не шелохнулся. Только потом, через минуту, над ним взяло верх то самое чувство, что сгубило немалое число «диванных тигров», и он, преодолевая непоборимую дрему, оторвал голову от валенка, служившего ему подушкой. Повел изумрудным глазом по сторонам и снова уткнулся