За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц

— Это ты, Вилли Мюллер?

У немца круглеют глаза, он испуганно переводит взгляд на младшего лейтенанта.

Плотная тишина давит в уши. Скулы сводит каменная боль. В руке огонь. Откуда-то издали младший лейтенант негромко спрашивает:

— Ты что, Груздев?

Стол качнулся и отодвинулся. Нет, это не стол. Он, Груздев, отступил на шаг. Еще одно усилие и разжал зубы. И сплюнул кровь — прикусил щеку. И еще шаг назад.

— Сейчас объясню...

Голос почти ровный. Не дрожит. И это главное. Дрожит что-то внутри.

— Вилли Мюллер... Так звали офицера, который был в моей станице. И он...

Смотрит на Мюллера, пытается вызвать из памяти то, что произошло в станице, но оно не приходит. Чего-то не хватает.

Тишина снова давит в уши. Но это уже другая тишина. В ней слышно хриплое дыхание немца.

— Что есть Купан? Я не снай Купан.

Теперь Груздев видит его в профиль. Широкая, дряблая щека, у виска провал. Стар, очень стар немец. Это не тот Мюллер. Не тот.

Младший лейтенант что-то уже понял:

— Тебе известна только фамилия?

— Да.

— Но у них Мюллеров столько же, сколько у нас Ивановых.

Теперь Груздев не сомневается: это другой Мюллер. Тот был молодым.

— Я, кажется, ошибся.

Алябьев и Булавин внимательно разглядывают немца, словно могут увидеть то, чего не заметил Груздев.

— Да, я ошибся.

А внутри все еще дрожит. И там же тоскующее чувство сожаления. Не от того, что это другой Мюллер. От чего-то другого. С удивлением смотрит на свою правую ладонь — на рубчатые следы рукоятки ножа. Взглядывает на младшего лейтенанта.

Семиренко приподнимается и снова садится, листает офицерскую книжку майора.

19

Утром, когда они уже вышли на дорогу, Семиренко спросил:

— Это было в сорок втором?

— Да, летом.

— Мюллер все время служил в одной и той же дивизии — в Италии. На Восточный фронт ее перевели только в сорок третьем.

— Нет, это действительно не он.

Булавин заглядывает ему в лицо:

— А тот, другой Мюллер, он... был в твоей станице?

Груздев ждал этого вопроса, он готовился к нему.

— Когда-нибудь расскажу.

Булавин придвигается ближе:

— А ты что...

Бухгалтер всегда был чутким. Неужели не понял?

— А ты что... вчера не спал?

Груздев берет его за локоть. У Бухгалтера совсем тонкая рука.

— Не спал. Не мог заставить себя. Если бы верил в предчувствие, сказал бы, что это было именно оно.

Булавин подхватывает:

— Есть вещи, которых мы еще не понимаем. Вот ты говоришь — предчувствие. Это вроде какого-то суеверия? Ну, а если посмотреть с другой стороны. Тогда...

— С какой же все-таки стороны?

— Как тебе сказать... Ну, в общем, чтоб разобраться.

— С научной, с исследовательской.

— Вроде того. И тогда это предчувствие может оказаться совсем иным делом. Вот скажем, командир нашей дивизии... Сидит он над картой и думает: если я нанесу главный удар здесь, то немец — тоже генерал — ответит на это так. Ведь можно же почти точно угадать, что сделает противник?

— Можно.

— Другой пример. Майор Барабаш, исходя из своего опыта, решил, что у немцев нет сплошной обороны. Где-то обязательно разрыв или, во всяком случае, неплотный стык. Так и вышло. Мы нашли это место. И, пожалуйста: обошли немцев и смяли их в два счета.

— Ну и что?

— А то, что человек силой своего ума может угадать наперед очень многое. А когда он на войне, то думает все время в одном направлении: вот — я, вот — немец. Как нужно вести себя, чтобы он не застал врасплох, чтобы я всегда был сильнее его? Человек вроде уже и спит, а мозг работает и сигнализирует.

— Ну и выдумщик ты, — вступил в разговор Алябьев. — У тебя все получается, как в бухгалтерской книге: дебет — кредит, сальдо — бульдо.

— Это какое же бульдо? Что-то я такого не слышал.

— И не услышишь, — сказал Груздев. — Алябьев сам выдумал.

Дорога сверкала в лучах солнца. Вдали, у горизонта, она прямо-таки сияла, точно там начиналось море горячего огня. Подобно пылающим кораблям, в самом его центре грудились красные строения. Дома из обычного кирпича. Алябьев, шедший впереди, приостановился:

— Слышь, Бухгалтер, а ты должен стать ученым.

— Ну и хватил же ты! Да у меня и десяти классов нету. А чтобы стать ученым, знаешь, сколько нужно школ и институтов пройти?

— Товарищ младший лейтенант, по-моему, возле дороги траншейка. Смотрите вправо. У самых домов.

Они развернулись в цепь, выдвинули головной дозор. Вперед ушли Алябьев и Булавин. Самым крайним справа по глубокому снегу — чуть ли не в пояс — шел ефрейтор Марьин. Это было его привычное место. Не глядя под ноги, он разваливал сугробы своим приземистым и широким телом, прокладывая за собой прямую, как по линейке, борозду.

Маленький городок, вставший на пути, уже просматривался насквозь. Улицы казались пустынными, ни одного жителя — и это было верным признаком того, что впереди немцы.

Не ложась, Булавин и Алябьев короткими очередями обстреляли траншейку — теперь ее видно было очень хорошо. Она могла быть пустой. Но ход, сделанный головным дозором, являлся в такой обстановке самым верным. Это была тактика, выработанная в последние два дня: улицы пусты, их надо обстрелять: если там немцы, они непременно ответят.

На этот раз клюнуло сразу же: звонко и часто заверещал пулемет. Но он был не в траншейке, а возле дома, слева от дороги. Сыпанули автоматы. Лежа на снегу, Груздев считал. Немцев примерно около роты.

Младший лейтенант Семиренко негромко сказал:

— Давай сигнал.

Груздев полез за пазуху. Небо прочертили две зеленые ракеты: заслон.

Пока подходил полк и вперед выдвигались стрелки, разведчики вели перестрелку. Подтянулись к головному дозору, собрались в кювете. И тут Груздев заметил, что Марьина среди них нет.

Его нашли в снежном сугробе, тихого, будто в чем-го провинившегося. Он лежал на спине, закрыв ладонью правую сторону живота. Кровь просочилась сквозь маскхалат и уже превратилась в красную ледяную корку.

— Не суспел лечь, — сказал Марьин.

И пока Алябьев, отодвинув его руку, расстегивал ему пояс и спускал маскировочные штаны и зеленые шаровары, ефрейтор еще раз сказал:

— Не суспел.

Пуля вошла в тело и осталась в нем. Ниже раны Груздев, уже развернувший перевязочный пакет, увидел округлый бугорок.

— Да она у тебя тут же.

— Кто?

— Пуля.

Марьин посмотрел на свой живот, а