За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц
Здесь гулял ветер. Он дул с запада и по временам доносил отдаленный гул.
— Что это? — спросил Анатолий.
— Война. Пушки стреляют. Говорят, что бои идут за Ростовом.
Анатолий остановился, вслушался.
— Иногда бывают видны даже отблески, как в грозу. Иногда бывает... Но скажи, Толя, почему все это?
— Что?
— Почему все это?
— Что?
— Почему они идут и идут?
На этот вопрос не было ответа. Он сказал то, что говорили все:
— Это временно.
Но это не было ответом.
— А почему? Разве они сильнее?
Он молчал. Этот простой вопрос никогда не приходил ему в голову. Может быть, он слышал прежде что-то в этом роде. Но столь обнаженный вопрос... Нет, он никогда не задумывался над этим. Сильнее мы. Тут не могло быть никаких сомнений. Так было всегда. Ну, а теперь, когда враг у ворот Кавказа и под Москвой, разве теперь что-то изменилось?
— Это временно. А сильнее все-таки мы. У них больше танков, самолетов, оружия.
Но это она знала и без него.
— А раз больше, то значит...
— Но они все-таки не сильнее. Ведь...
Он искал слова и смотрел на далекие зарницы артиллерийских выстрелов. Он чувствовал, знал, что надо было сказать. Но тут следовало говорить очень точно.
— Побеждает в конце концов человеческий дух. То, чем мы живем. И оно у нас сильнее. Человек побеждает оружие.
Наверное, это было не совсем точно. Но это было главным. И Оля поняла его.
— Папа говорит, что это война двух строев. Ты сказал лучше. Но я... Я не могу больше так.
— Как?
Оля взяла его за руку и сошла на лед.
— Пойдем. Я не могу больше так. Ты... Вы все там. Вы что-то делаете. А я? Я в стороне. Как будто и нет войны.
— Ты с отцом.
— Оставить его я не могу. И в то же время... Мне больно от того, что... Помнишь, что сказал Шура?
— Когда идет война, личное приносится в жертву.
— Вот именно. Я хочу быть с вами.
Взошла луна, и лед заискрился. Справа и слева лежали темные тени, а посередине, там, где они шли, пролегла неширокая сверкающая дорога. Совсем неширокая. И очень светлая. Вся искрящаяся.
Это был трудный разговор.
— Когда идет война... А знаешь, Оля, во всем этом есть свои законы. Только я не могу объяснить.
— Но ты попробуй.
— Когда человек остается один на один с врагом, там только единственный путь. Там человек все решает сам. И личное всегда приносится в жертву. А здесь... Здесь решает общество. Тебе разрешили остаться с отцом — значит, так правильно.
Он долго смотрел на лунную дорогу, точно хотел увидеть, куда она приведет их. Справа и слева чернота. А прямо перед ними эта неширокая дорога.
Оля сказала:
— Ты обогнал меня.
Он приостановился. Оля вышла чуть вперед:
— Нет, я не об этом. Ты стал старше меня.
— Но мы одногодки.
— Ты уже старше меня. Так всегда бывает. Вначале старше женщина, потом мужчина. Но я не думала, что это произойдет так быстро.
— Но мы все-таки одногодки.
— Нет, ты старше. Ты увидел и узнал больше. Ты теперь старше. Когда тебе нужно уезжать?
— Через два дня. Завтра и послезавтра мы еще будем дома. А потом опять туда.
* * *
Но он не уехал туда. Утром прибежал Шурка.
— Собирайся. Пойдем в райком комсомола. Собирайся. Расскажу по дороге. Собирайся!
В истребители танков Шурку не взяли. Его забраковала медицинская комиссия. У него была высокая температура. Почти тридцать девять. Шурка пытался доказать, что это для него нормально, что у него такой организм. В тот день, когда Анатолий уезжал, Шурка лежал в постели без сознания — крупозное воспаление легких.
А Оля... Она проводила его до самого поезда. Смеялась, дула на прядку волос, падавшую ей на лоб, и говорила, говорила, словно хотела отвлечь его от каких-то мыслей. Но в последнюю минуту, когда он на ходу вскочил в вагон и повернулся к ней, губы Оли дрогнули. Она не сказала, а выдохнула:
— Мне страшно, Толя. Страшно.
Это было неожиданным. И слова и выражение лица. Глаза еще смеялись, а губы кривились, как от боли.
Письма он получал от нее часто. Очень часто. И они всегда дышали ею. Она умела вкладывать в слова тепло своего сердца. О том, что сказала на вокзале, не вспоминала. Но он забыть этого не мог.
Потом... Потом он не получал писем целых двенадцать дней. Он считал. День за днем. Потом пришло письмо от Симочки. Короткое и...
Бомбардировщики, как и тогда, в первый раз, прилетели ночью. Сколько было самолетов, Симочка не знала. Гудело все небо. Начали рваться бомбы, где-то возле вокзала И тут же совсем близко. Они с бабушкой лежали под кроватями, когда пол заходил ходуном. Но хата устояла, даже стекла не разбились. А рядом...
Бомба разорвалась в доме Краевых. Пробила крышу и потолок. Юрий Петрович убит в постели. Оля ранена. Дом сразу же загорелся, но ее успели вытащить. Когда Олю увозили, она была без сознания.
В следующем письме Симочка сообщила: из больницы Олю увезли в военный госпиталь, а оттуда отправили куда-то на Кавказ... И это все. Это было все, что Анатолий узнал об Оле. Потом... Как звали того немца? Но это, самое страшное, было потом.
А тогда началось отступление. Немцы прорвали фронт в районе Матвеева Кургана и устремились к Ростову, отрезая все войска, стоявшие в обороне под Таганрогом. Полк Анатолия отходил стремительно. Это было похоже на бегство. В жаркий июльский полдень они по мосту перешли Дон, а еще через два дня были уже на кубанской земле.
* * *
— Старшой, как называется это местечко?
— Что?
Местечко. В сущности странное, совсем странное слово. Но он уже привык к нему. Удивительно быстро привыкаешь ко всему — даже на этой чужой земле.
— Добжее.
Сумерки ползут над землей. В темноте смутно проступают очертания строений.
Позади слышится частый топот. Семиренко подтягивает взвод к головному дозору. Алябьев догоняет их первым:
— Может, пощупать из автомата?
— Не надо. Если там немцы, давно уже светили
