За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц

Голова колонны уже растаяла за снежной сеткой, когда они подъехали вплотную. Перед ними были последние ряды.

— Хлопцы, из какого полка?

Один из стрелков, в длинной шинели, весь белый от снега, взял лошадь Груздева под уздцы.

— Цо?[9]

— Из какого полка?

Груздев повторил вопрос машинально и резким движением передвинул автомат из-за спины на грудь. Стрелок махнул вдоль дороги рукой, показывая в сторону городка:

— Там.

И метнулся в степь, догоняя колонну. Не снимая автомата с шеи, Груздев сыпанул ему вслед длинную очередь. Прыгая на землю, он услышал испуганный крик Булавина:

— Ты что? По своим?!

— Огонь! Немцы!

Он веером рассыпал очереди, пока не закончился диск. Выхватил из-за пазухи ракетницу.

— Стреляй, стреляй, Бухгалтер!

Но Булавин уже и сам понял, что перед ними немцы: над дорогой с шумом пронеслись трассирующие пули.

Небо прочертили три зеленые ракеты. Это был один из условных сигналов: вижу противника, силами до батальона.

Груздев сменил диск и выпустил еще одну ракету, обозначая направление. Тут же вскочил и, сделав длинную перебежку, снова лег. Теперь он стрелял короткими очередями.

— Булавин, не отставай. Надо навязать бой. Уйдут.

Он сделал еще одну перебежку и упал: рядом грохнул взрыв. Граната ударилась об землю в каких-нибудь двух шагах. Но он не почувствовал боли, только чуть-чуть зацепило левую ладонь. Точно он ободрал ее обо что-то.

— Булавин, не отставай!

И только когда на окраине городка послышалась автоматная трескотня — густая, почти слитная, — он остановился.

— Все. Наши вышли им наперерез.

Отдышался:

— Вот тебе и мелкие группы. Ну, теперь ты понял, о чем они думают?

— А я всегда это знал.

— То-то. А руку мне все-таки поцарапало. По-моему, это было яйцо.[10] Вот и кусочек жести застрял в коже.

— Давай перевяжу.

— Не стоит. Пустяк.

Он выдернул зубами металлическую занозу, вытер ладонь о маскхалат.

— Пойдем искать свою «кавалерию». Немцы не вернутся. Они будут прорываться на запад.

Лошадей они нашли возле дороги. Першероны лежали друг подле друга, вытянувшись во всю длину своих могучих тел. Наверное, они были срезаны одной очередью. Метель уже накрыла их толстым слоем снега, превратив в два невысоких холма.

Вдали полоскалась автоматная трескотня. Груздев сказал:

— Все-таки часть из них прорвалась. Прошляпили мы с тобой.

— При чем же тут мы?

— При том, что надо было открывать огонь раньше.

— Но колонна могла быть своей. Как ты узнал, что это немцы?

Они шли уже по улице. Булавин был весь облеплен снегом, на голове, поверх капюшона, у него образовалось нечто наподобие островерхого колпака. Это показалось Груздеву смешным. Сдерживая улыбку, он стал объяснять:

— Во-первых, направление, по которому они шли, во-вторых, темп марша, в‑третьих, длинные шинели, в‑четвертых, вопрос: «Цо?», в‑пятых, металлические автоматы в руках, в‑шестых... Но дай я сниму у тебя с головы снег, а то еще перепугаешь какую-нибудь пани...

20

Говорят, что каждый город имеет свое лицо. Как человек. Но тогда у каждого из них может быть и свое выражение.

Эти польские города были похожи друг на друга. Узкие улицы, кирпичные дома под черепичными крышами, островерхие костелы, башни, башенки и флаги... Над каждым балконом огромное полотнище: белое с красным. Это — черты лица. А выражение... В нем что-то от неуверенной улыбки, которая может и погаснуть и превратиться в широкую и радостную. Долго, слишком долго стучали по каменным мостовым кованые ботинки немецких солдат. Долго, слишком долго грохотали, подминая под себя улицы, нескончаемые колонны бронированных чудовищ с крестами на боках. И много, очень много раз были обмануты надежды. И теперь, наверное, трудно было поверить, что этому пришел конец. Навсегда.

У каждого города было, разумеется, и нечто свое. А эта неуверенная улыбка оставалась общей.

Город за городом, местечко за местечком. И снова дорога, твердое полотно автострады. А по сторонам то звонкий, насквозь промерзший лес, то голая степь. Солнце туманное, в морозной дымке.

Несколько часов разведчики шли, не встречая врага. В полдень услышали отдаленный грохот артиллерийской канонады. Младший лейтенант на ходу подтянул планшетку, глянул на карту.

— Это в Познани.

Артиллерийская пальба была глухой, но частой. Они шли все дальше, но она не приближалась, а как бы передвигалась в сторону.

Груздев спросил:

— Обходим?

— Мы должны пройти правее.

Ефрейтор Лукашов, замыкавший ядро взвода, крикнул:

— Из полка сигналят: привал на обед.

Они сошли в кювет, сели на сугроб, закурили. Полковая колонна была хорошо видна на белом снегу, и Груздев подумал: хорошо, что нет самолетов. Их они не видели вот уже два дня. Не появлялись даже воздушные разведчики. Неужели это все? В последние сутки полк прошел почти шестьдесят километров. Сегодня будет еще столько же. Опыт подсказывал ему: нет, это еще не все. Такое уже случалось.

Но то было на своей земле. А здесь... Германия совсем рядом, а немцы ничего не могут сделать. Тугая волна подпирала сердце. Опыт снова предостерегал: до Германии не так уж близко, а это только начало наступления.

— Как рука? — спросил Семиренко.

Третий день Груздев нес ее на повязке. Рана, полученная в том ночном бою, оказалась не такой уж пустячной. Хуже всего, что на ней образовался нарыв. Ладонь дергало.

— Пока ничего.

— Остановимся на ночевку — сходишь в санчасть.

Как странно приходят воспоминания. Иногда достаточно одного слова, и они тут как тут.

Санчасть... Наверное, Оля совсем близко. Когда они встретятся, обязательно заговорят о доме... И он должен найти такие выражения, чтобы... Главное, не растревожить боль. Она у них общая и у каждого своя. А вдруг Оля знает не все. Вдруг...

И вот оно, прошлое... Вначале дорога. Та самая, по которой они тогда часто ездили с Олей на велосипедах. И тот же бугор. Когда рота, в которой служил Груздев, вышла на гребень степного переката, он глянул вниз и не увидел улиц. Все заволок дым. Позже узнал: немцы три дня бомбили станицу.

Дым и серые развалины. Ему казалось, что и деревьев нет. До этого он видел такое в других местах и оно уже как-то не замечалось. А здесь... кричать хотелось.

На мосту подошел к командиру роты:

— Разрешите отлучиться. Домой заглянуть. Тут недалеко.

Командир роты посмотрел на него из-под мохнатых от