Опаленные войной - Александр Валентинович Юдин
— Какой воздух, — возразил Иван. — В нем половина воды, значит «Малка» отаборилась еще дальше. Впрочем, нам с тобой без разницы. Главное, не по нас бьют… Слушай, Иван Михайлович, матрацы случаем не из больнички? Смердят лекарством спасу нет.
— Дурень, это мои протухающие подставки озонируют.
Замолчали. Слушали, как после каждого выстрела вздрагивает, словно ее обожгли кнутом, земля. Но еще раньше, за двадцать одну секунду до этого, далекая вспышка озаряла внутренности «апартаментов», в том числе крест из сырой древесины, этот самый ходовой товар войны.
— Спишь? — спросил Иван, стараясь улечься так, чтобы не потревожить притихшую под бинтами боль.
— С тобой уснешь. Вздыхаешь, будто мой дед, земля ему полной чаркой, когда бабка обнаруживала заначку с самогоном. Чего хотел?
— Спросить. Объясни мне на правах старшего: по чьей милости мы с тобой сейчас загибаемся в этой норе?
— Ты, я вижу, имеешь самое отдаленное представление о таких вещах, как летописи Древней Руси? Так вот, монастырские летописи, если хочешь знать, не только история нашего с тобой Отечества, в них ответы на все интересующие вопросы.
— На мой тоже? Монахи что, провидцы, вроде Нострадамуса и Ванги?
— Запомни, тезка, провидец это — мыслящий человек, который берется предсказывать будущее, основываясь на прошлом и настоящем. Ты возьми для сравнения любой из веков и увидишь, что ничегошеньки не изменилось в природе человеческой. И тогда, и сейчас «в оврагах, порохом пропахших, бьет славянина славянин». Вновь распри, вновь удельные князья кличут бусурманина, чтобы пособил одолеть единоутробного брата. А все это тоже войдет в новые летописи, которые напишут не гусиным пером, но наберут на компьютере. Вот и вся разница между прошлым и настоящим.
— Разумеется, нам о тобой местечка в тех летописях не сыщется…
— Молоток. Соображать начал. Значит, должен понять и то, что все беды от тех, кому хочется еще больше власти и денег… Извини, если задрал заумными речами.
— Ничего. Продолжай. Правда, мы с ребятами по вечерам о другом речь ведем…
— Вели. Теперь твои да и мои ребята обмолоченными снопами по всему опорнику валяются. И такая досада меня от этого берет, прямо выть хочется… Господи, когда эти чертовы пушкари угомонятся?
Однако дальнобойное орудие продолжало сотрясать перекрытие убежища, и порождаемые им всполохи всякий раз являли из мрака прислоненный в углу крест.
— Иван Михайлович, будь другом, поправь сползший матрац, — попросил Иван, но при очередной вспышке разглядев, что у того смежены веки, осекся. Бывший егерь то ли уснул, то ли отключился под воздействием адской смеси из обезболивающего и символически разбавленной грибами самогонки. Дышал тяжело, словно продолжал копать братскую могилу для побратимов.
Иван не стал больше тревожить уснувшего, хотя с правого бока немилосердно тянуло сыростью. Тоже закрыл глаза и стал слушать, как дождь отпевает павших на поле боя солдат и за компанию с ними — ясени, которые после штурма опорника обрели сходство с размочаленными шквалом мачтами. А в шести-семи километрах отсюда главный жнец войны — дальнобойное орудие — продолжал без устали выискивать поживу.
Вырубился лишь после того, как пушкари, удовлетворившись результатами жатвы, принялись чехлить огнедышащую «Малку». Но сквозь дрему продолжал внимать заупокойной молитве дождя и тяжелому дыханию товарища по несчастью, который и во сне продолжал копать братскую могилу в растерзанной снарядами полезащитной полосе. Пробуждение оказалось под стать ненастному утру и кресту из сырой древесины. Гнетущее, с похмельным привкусом. А вместе с рассветом вернулась приглушенная на время адской смесью боль.
— Жив? — спросил Иван, окидывая взглядом серое лицо бывшего хранителя Веселой Боковеньки. — Ну раз жив, помоги подняться. Затекло все к такой матери. И мураши под шкурой гуляют.
— Может, тебе спинку почесать? Давай, эксплуатируй обезноженного калеку по полной программе.
— Сильно хреново?
— Лучше, чем в позапрошлом году, когда браконьеры влепили в бочину заряд дроби. Но самую малость… Видно, пушистый зверь-песец подкрался…
— Ну так чего валяемся? Труби, Иван Михайлович, сбор!
— Знаешь что? Я на пальцах растолкую, где мины закопаны, а ты иди с Богом. Дюже уж видок у тебя никудышный. С таким на больничной койке отлеживаться, не волокушу через поле тащить.
— Давай сделаем вид, что ты глупостей не говорил, а я их не слышал. Настраивай волокушу, цепляй сбрую и укладывайся на брезентуху. Тебе, думаю, на спине сподручнее ехать.
— Плохо думаешь. Кто в таком случае подскажет — куда ехать? Да и на брюхе отталкиваться руками буду. Все-таки подмога. Особенно когда из апартаментов выползать станем…
Небо над разгромленным опорником оказалось свободным от чужеродных предметов. Правда, товарищи по несчастью обратили на него внимание только отдышавшись у входа в покинутые «апартаменты».
— Слава богу, выползли, — прохрипел бывший егерь, вытирая о край брезента ладони. — А то я всерьез начал опасаться, что ляжем в первой же борозде… Но ты молоток. Упирался почище целой артели бурлаков. Кстати, упряжь не жмет?.. Видишь посреди поля сгоревший броневик? На него и держи. А я буду помогать. Где — оттолкнусь, где — за стебли амброзии ухвачусь… Прижилась зараза американская на нашей землице… И вообще, тезка, ты обратил внимание — сколько гадости приплыло из-за океана? То жуков колорадских подбросят, то штаны мятые по названию джинсы, то дерьмократию всучат… Извини, мелю языком что ни попадя. Прям понос словесный…
— То у тебя жар. Вначале, когда под матрац стало поддувать, чуть не задубел, а после от тебя как от печки потянуло… Ладно, заводи бурлацкую…
— Белый пудель шаговит, шаговит. Черный пудель шаговит, шаговит…
Странной, наверное, казалась эта, созвучная шлепкам бурлацких лаптей о песок речной отмели, песня в два голоса. Правда, ее могли услышать только горбящиеся под дождем стебли заморского сорняка да обломанные на манер мачт пережившего шквал парусника ясеня серой зоны.
После того, как в компании с пуделями одолели первые тридцать метров, бывший егерь приказал остановиться:
— Видишь с двух сторон холмики? Постарайся аккуратненько вписаться между ними. Если промажешь, вознесемся на небеса… Теперь поищи взглядом прореху в посадке, где ваши окопались. Держи курс точно на нее…
Поначалу Ивану ноша казалась невмоготу. Пряжка офицерского ремня давила на солнечное сплетение, а оттуда боль перемещалась в спеленутые руки. Да и разбавленные потом струйки дождя застили зрачки, отчего Иван дважды терял из виду указанный ориентир.
Но потом приспособился. Ногами укладывал стебли амброзии так, чтобы волокуша скользила, словно кораблик по смазанных китовым жиром стапелям, а влагу
