Опаленные войной - Александр Валентинович Юдин
— Даже сельского голову, который тебя военкому сдал?
— С ним случай особый. Для головы, пусть земля ему бракованными презервативами, есть потайное плесо с голодными раками.
— Прежде отсюда выбраться надо…
— Что предлагаешь?
— Волокушу соорудить. Я здесь кой-чего присмотрел. И выдвигаться к нашим по следу танка-тральщика. Там мин точно не будет.
— Слушай, тезка, на кой хрен тебе обуза? Или медаль решил заработать? Чтобы потом в твоих газетах написали: «Наш герой, будучи тяжелораненым, взял в плен языка, который дал ценные сведения о дислокации противника…» Так я, кроме матюгов, ничего не знаю. Не говоря уже о военной тайне. Даже если яйца дверью прищемят.
— Дурак ты, Иван Михайлович! Даже не удивлюсь, если от такого дурака жена насовсем к сельскому голове уйдет.
— За такие намеки можно в рыло схлопотать!
— Но вместо этого меня приютил, перевязал, пожертвовал обезболивающим и сейчас вот грибами с ложки кормишь. И я вместо благодарности должен тебя бросить? Мол, пущай подыхает от гангрены.
— Тебя послушать, мать Тереза — моя родная сестра. На деле же все проще. Чувствую себя неуютно, если рядом кто-то зубами или чем другим мается. И жрать не сажусь, когда вижу напротив голодные глаза. По этой причине даже злостного браконьера Петра штрафовать не стал. У него жинка вечно хворая и пятеро короедов по лавкам. Пришлось простить засранца.
— А как же сельский голова, которому местечко с голодными раками приготовлено?
— Считай, ляпнул со зла. Стану я самую светлую на всем белом свете речку поганить. Бог ему судья. А что глаз на мою кралю положил, то, как говорил покойный дед, земля ему подушкой из лебяжьего пуха: «Сучка нэ захочэ, кобель нэ скочэ». В случае чего, с нее первый спрос.
— После таких слов как-то расхотелось жениться, — молвил Иван, пытаясь почесать нос о левое плечо. — Правда, где та свадьба и где я…
— Шнобель свербит, — усмехнулся хозяин подземных «апартаментов», отвинчивая пробку. — Сейчас мы это дело поправим. И заодно подумаем над твоим предложением. Открывай, тезка, пасть, залью огненной водицы. После нее, сам знаешь, дышится веселей и мысли стоящие появляются. Давай, излагай свой план… Только прежде грибком закуси, пусть брюхо услаждает.
— Там, в одном месте, обрывок брезента валяется. Как раз по росту человека. И автомобильный буксир рядом. Короче, подручный материал для волокуши имеется. А как ее смастерить, то это уже не моя, безрукого, проблема. Дождемся сумерек и двинемся по следу танка-тральщика.
— Мыслишь верно. Сумерки — лучшее время. Но, тезка, насчет тральщика ты малость того… Даю башку на отруб, твои кореша успели заминировать колею. Не дураки ведь. Понимают, что наши ею могут воспользоваться.
— Предупреждаю сразу, я лучше здесь подохну, но в плен не пойду.
— Думаешь, мне сильно к своим хочется? Да и какие они мне свои? Скорее — геморрой. Он тоже свой, только кто ему рад. И сочувствия от этих своих не жду. Малость подлечат и — вперед, Ванюшок, в окопы. Или под эту погонят… Ну, городишко такой под Донецком, который наши фортецией величают?..
— Авдеевку? Так ваших оттуда выбили на прошлой неделе.
— Значит, вовремя наша рота оттуда смоталась. Все сорок пять гавриков с прапорщиком в придачу. Высадили нас на околице прямо в грязь. «Топайте дальше своим ходом», — приказали. Холодрыга, с неба крупа сыплется. Одна радость — погода нелетная. Только и та радость вскоре слиняла… В километре, или около того, бомба-полуторатонка так хренонула, что мы в грязь дружненько повалились…
— Осколками никого не зацепило?
— Бог миловал. Как говорится, обделались легким испугом. Вся рота во главе с прапорщиком. На наше счастье, неподалеку чей-то домишко догорал. Обступили его со всех сторон, нежданчики с подштанников вытряхиваем. Видуха та еще. Сорок шесть голых задниц, морды в грязи, духан на всю околицу… А домишко тот найти запросто. Вокруг него, поди, подштанники до сих пор валяются.
— Иван Михайлович, беспилотник зудит.
— Пусть зудит на здоровье. Пара калек, тезка, для него не добыча… Словом, после земной штормяжки я понял, почему дед-покойняга про свою войну ничего не рассказывал. Наверное, у него тоже были свои подштанники. И я внукам, если уцелею, ничего рассказывать не стану.
— Выживешь, куда ты денешься. Не знаю, как твои, а наши в окопы не пошлют. Если, конечно, сам того не пожелаешь. На нашей стороне, говорят, целый батальон из военнопленных дерется.
— Извини, но воевать я больше не буду. Ни на твоей стороне, ни на своей. Лучше уж до конца всего этого на тюремных нарах…
— Решил придерживаться принципа: «Моя хата с краю»?
— А моя хата и так на самом краю села. Дальше, по берегу Веселой Боковеньки, одичавшие сады. Там раньше тоже жили… И я не желаю, чтобы с моей хатой такое же сталось. Не знаю, Иван, как там будет после смерти, но до меня только под этой Авдеевкой дошло, что жил я в раю. Работенка по душе, от речки прокопал что-то вроде заливчика, отгородил его сеткой и теперь в нем карасей откармливаю. Приедут гости, зачерпнул сачком сколько надо… По чарке-другой приняли, а там, глядишь, и уха подоспела.
— Вкусно излагаешь.
— Приезжай, коль тоже желаешь ощутить себя в раю. После войны, конечно. Приму по высшему разряду. С кем бедовать пришлось, тому всегда рад будешь.
— Спасибо, приеду. Как ты и предлагаешь, после войны. Если, конечно, выберемся отсюда.
— Выберемся, — заверил бывший егерь. — Иначе для чего же нам бошки к туловищам привинчены?
— По воздуху?
— Зачем по воздуху? По земле. Как и положено человекам, в том числе — инвалидам войны. Слушай сюда… Поле напротив нашей берлоги минировал я. Но не сплошняком, как прапорщик приказывал. Сам понимаешь, мало радости в бурьяне ползать. Короче, поленился я. Половину мин выставил, а половину схоронил в укромном месте.
— То есть у нас появился шанс пропетлять? А вдруг и возле нашей посадки тоже заминировано?
— Скорее всего — да. Но здесь уже следует уповать на милость Божью и на мои глаза.
— Ну так что, идти за брезентом и буксиром? — спросил Иван, поднимаясь с занемевших колен.
— Топай. И на небо поглядывай. Услышишь беспилотник, ветошью прикинься. Видуха такая, что за жмура сойдешь.
Однако похожее на засиженный мухами низкий потолок мартовское небо был пустынно. Безмолвствовали и полезащитные полосы по обе стороны отошедшего в серую зону опорника.
С автомобильным буксиром управился без особых помех,
