Опаленные войной - Александр Валентинович Юдин

— Я же говорил — башка не напрасно к туловищу привинчена, — встретил шуткой бывший егерь. — Всегда даст дельный совет. И при надобности заставит ходить задом наперед… Слушай, тезка, чего это ты с лица спал? Умаялся? Так огненная вода осталась на донышке.

— Иди ты со своей самогонкой. И так с души воротит. Чуть брюхо наизнанку не вывернулось, пока вонючую брезентуху волок. Отхожее место ею накрывали, что ли?

— Нет. Убиенных рабов Божьих, которым я крест с утреца ладил… Тезка, ты на фронте давно?

— Прошлой осенью мобилизовали. А что?

— Должен уже привыкнуть к окопной вони и грязи. Я до войны брезговал подать руку тому, у кого чернозем под ногтями и от кого заношенными носками смердит. А теперь дошел до того, что могу сухарь из сидора убиенного одолжить. И совестью особо не маюсь. Сам должен понять — войну в белых перчатках и чистых подштанниках не делают.

— Что-то слишком мудрено для сельского егеря изъясняешься…

— Изъясняюсь, как и положено школьному учителю истории, на которого отпечаток наложило крестьянское происхождение.

— Надоело сеятъ разумное, вечное, доброе?

— На кой хрен оно тому, из кого академиков все равно не получится. Научили буквы до кучи складывать, да в платежной ведомости расписываться — и будя.

— По-моему, историю обязан знать каждый.

— Я тебя умоляю! Какая история? Я в институте учил одну, преподавать же пришлось совершенно другую. Вот когда напишут учебник, где каждое слово будет соответствовать истине, а не хотелкам слуг народа, вот тогда, может быть, и вернусь в школу… Но что это мы все обо мне да обо мне… Сам-то, догадываюсь, тоже не весь «Букварь» на самокрутки извел.

— Музыкальное училище. По классу баяна. Лауреат всяких там конкурсов.

— Вот откуда мне твоя рожа знакомой показалась! Я же ее по телеку видел.

— Разве на Украине наши программы идут?

— Здравствуй, жопа Новый год. А спутниковые тарелки зачем? Одна — на Киев, другая — на Москву настроены. Так сказать, черпал информацию из двух источников.

— И каким больше веры?

— Ни тем, ни другим. Одни — брешут, другие — врут. Вот и все отличие. А твою персону, ты уж, тезка, извини, запомнил из-за дамочки, которой ты на фисгармонии аккомпанировал. Колись, кто такая?

— Директрисса нашего Дома культуры. Людмилка. Что, понравилась?

— Глядя на нее, лишний раз убедился, что наши девки хороши и без водки. Только на кой хрен начальница вашего очага культуры прячет фигурку под длинным платьем? Ноги кривоваты, или какая иная причина?

— И кривизна есть, и лохматость присутствует. Она после одного случая на автобусной остановке стала носить исключительно длинные платья или брюки свободного покроя.

— Чего лыбишься?

— Да вспомнил случай… Подходит, значит, к Людмилке на автобусной остановке паренек лет полутора от роду и давай ей ножки гладить со словами: «Кися, кися».

— Огорчил ты меня, конечно, до невозможности, однако, когда вернешься в домой, передай своей начальнице, что егерь с берегов веселой Боковеньки страстно желает оказаться на месте того мальца.

— Гены покойного деда взыграли?

— Яблочко от яблоньки… Впрочем, пора заняться транспортным средством. Больно уж быстро сумерки накатываются. Дождик, часом, там не намечается?

— Похоже, обложной.

— Промокнуть не боишься?

— Иван Михайлович, в нашем теперешнем положении это не самое страшное. Но ты не отвлекайся… Кстати, зачем запалы из «лимонок» вывинчиваешь?

— Теперь это просто подручный материал. Заверну в углы брезентухи, чтобы буксирный трос не соскальзывал. Иначе наша конструкция развалится на первых же метрах.

— Заодно смастери что-нибудь наподобие хомута.

— Все уже продумано. Отдам тебе командирский ремень. Он нашему прапорщику принадлежал, а после того, как его убило — мне. Снял, так сказать, с раба Божьего в счет оплаты за могильный крест…

Закончить предложение помешала череда взрывов. Не очень громких, но весьма ощутимо встряхнувших перекрытие подземных «апартаментов», из которого густо посыпались комья глины и мыши.

— Наши лупят, — определил бывший егерь. — Из польских минометов. Поэтому мы и не слышим звук исходящего выстрела. Да и мины не чета нашим. Летят крадучись, на цыпочках. Однако беседу нашу нарушили, да и мышек, будь они неладны, подбросили для потехи… Правда, потеха эта сомнительного качества. Только вознамеришься сухарь в пасть сунуть, а его с другой стороны уже грызут.

— К нашему опорнику кошка с котятами прибилась, — молвил Иван, по-собачьи отряхиваясь от комков глины. — Поэтому квартирантов значительно меньше.

— Здесь не они квартиранты, а мы с тобой, — возразил хозяин «апартаментов». — Вторглись в законные владения полевок, да еще и возмущаемся.

— Разве по своей воле вторглись?

— А я разве говорю, что по своей? Все мы, люди и зверье всякое, одно горе мыкаем. На этом поле, поди, пшеница колосилась, теперь железо ржавеет. Вот мышки сухари у бойцов и воруют, а мы с тобой грибами без хлеба пробавляемся. Куда ни кинь, голодуха везде. И война везде… Ну вот, кажись и ваши проснулись…

— Точно, наши, — подтвердил Иван, прислушиваясь к хлопкам малокалиберных снарядов. — Бээмпэшка. Нас стращает, на мышек панику наводит, убитых по второму разу осколками шпигует.

— Циник ты, тезка, однако.

— Сам говорил, что война вещь, с чистыми подштанниками несовместимая. А это что-то новенькое тарахтит. Похоже, дождь все-таки собрался.

— Дождь — хорошо. Под дождь легче ночь коротать, и боль вроде бы глуше становится. Главное, чтобы силушку до завтра сберег. Как утверждал наш прапорщик: «Загривком лучше дождевые капли ловить, чем сброшенные с беспилотника бомбочки»… А теперь посторонись, матрацы раскатаю… Все же не окончательные мы с тобой калеки. Две ноги и две руки имеем. Кстати, тебе по нужде не надо? Так чего мнешься, будто стыдливая деваха перед первой брачной ночью? Дуй в угол. Что, на улицу пойдешь? Гляди, дело хозяйское. Только против ветра не писай, запасных штанов нет.

Предупреждение оказалось не лишним. Сырой ветер стенал в кронах уцелевших ясеней, придавая им сходство с оголенными шквалом мачтами бригантины. А еще он вытряхивал из туч тяжелые, словно волчья картечь, капли.

— Все же ослушался меня, — молвил бывших хранитель Веселой Боковеньки, застегивая ширинку на Ивановых брюках. — Описался по самое некуда. Знал бы прапорщик, чьи подштанники вместе с моими сейчас украшают пепелище, что подряжусь застегивать ширинку сепару, он бы удавился… Да шучу я, шучу прапорщик, земля ему макаронами по-флотски, сильно он сей харч уважал, уже на том свете, а нам еще горе мыкать на этом.

— Тебя, Иван Михайлович, когда ранило?

— Тоже утром. Спасибо бронику и напашнику, хозяйство уцелело. Зато ноги нашпиговало от души. Теперь во мне железа больше, чем в