За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц
Они минули окопы стрелковой роты и шли уже по лесу.
— А знаешь, Алябьев, я бы сейчас тебя ударил.
— За что? Я же ничего не мог там...
— Не за это. Там все было правильно. Но за Кирсанова... И ты, и я, и он прошли одну школу.
— На фронте он без году неделю.
— Эту школу мы проходили не здесь, а еще дома. Почему ты не веришь в его силы? Почему?
Алябьев молчал. Потом неожиданно опередил Груздева, повернулся к нему лицом.
— Бей.
Груздев рукой отодвинул его в сторону:
— За мной и бегом.
15
Майор Барабаш, выслушав разведчиков, спросил:
— Траншея заканчивается у основания лесного мыса?
— Так точно.
— Через болото проходили?
— Да. Замерзло хорошо.
— А за болотом, в глубине, ничего не обнаружили?
Только потом майор спросил о Кирсанове:
— Он в последнем поиске участвовал?
— Так точно. Был в группе прикрытия.
— Как себя вел?
Груздев ответил не сразу. Он хотел сказать так, чтобы командир полка смог представить Кирсанова и поверить ему.
— Вел он себя, как все. Задачу свою выполнил. Кстати, Кирсанов просился в группу захвата.
Разговор происходил в лесу, в темноте, и Груздеву не было видно лица майора. Как он воспринял его слова?
— У него кто-нибудь из родных был на фронте?
— Да, отец.
— Погиб?
— Нет, жив. На четвертом Украинском. Командир орудийного расчета.
Неожиданно майор Барабаш вздохнул и как-то сгорбился, точно взвалил на свои плечи тяжесть.
— Идите. Скажите командиру взвода, пусть сразу же явится ко мне.
Повернулся и пошел в глубину леса. Глядя ему вслед, Груздев почувствовал: у командира полка уже сложилось твердое мнение. Какое?
* * *
В полночь третий стрелковый батальон вошел в стык. Он пересек болото и, обойдя вражеский фланг, атаковал немцев с тыла. Одновременно два других батальона нанесли удар с фронта.
За полчаса до атаки комбат-три, огромный усатый казачина, собрав командиров рот, сказал:
— И шоб нияка собака не проскочила. Усих задавыть в траншее.
Младший лейтенант Семиренко отвел Груздева в сторону.
— Возьми Алябьева и Булавина и иди со стрелками. А то чего доброго останемся без пленных. Нужен «язык».
Невидимые в густом тумане роты подошли к немцам почти вплотную. Груздев, который был впереди цепи, остановился, поджидая стрелков. В белом безмолвии в нескольких шагах над бруствером вырисовывались две каски. Немцы смотрели в сторону поля. Неожиданно один из них обернулся, испуганно крикнул:
— Вер ист да?[2]
Грохнули гранатные разрывы. Брызги горячего снега резанули по щеке. Скатившись в траншею, Груздев уперся коленями во что-то мягкое, вздрогнувшее и сразу ставшее неподвижным. Он нащупал руками грубое шинельное сукно, дотянулся ладонью до рта, плотно прикрыл его и сдавил пальцами нос. Немец замотал головой, загнул ее чуть ли не на спину. Старый егерский номер: если ты под противником, прикинься мертвым, а потом... Но этот солдат на потом избрал нечто не предусмотренное окопной наукой. Он хотел дышать. Дышать и больше ничего. Как только Груздев отпустил его, солдат, хватая открытым ртом воздух, забормотал:
— Гитлер... капут. Война не... карош.
Справа и слева от Груздева слышались глухие удары, стоны, яростные возгласы. Где-то поблизости кричал Алябьев:
— Ауфштейн! Вставай, турок проклятый!
Из дыма, смешавшегося с туманом и снежной пылью, вынырнул Булавин:
— Тут за поворотом блиндаж. Младший лейтенант уже там. Мы с Алябьевым фельдфебеля взяли.
Бой был коротким. Схватка в траншее закончилась в несколько минут. Но в центре и слева немцы отошли, отстреливаясь, и скрылись в лесу.
* * *
Пленные говорили охотно, однако показали немногое: позади, кажется, никого нет. Но может быть, резервы и подошли. Во всяком случае, их ждали. Что касается Кирсанова, то о нем им известно совсем немногое: вечером разведчики взяли в плен одного русского.
Его пронесли по траншее. Оглушенным. Кажется, в штаб корпуса. Да, не дивизии, а корпуса. Где штаб? Был в лесу. Недалеко от деревни. Как она называется, не знают. Славянские названия трудно запоминать. Но она тут одна, это польская деревня. Отсюда километров восемь.
* * *
К деревне, разбросавшей свои дома прямо по лесу, разведчики вышли на рассвете. Полк уже свернулся в колонну и двигался в километре позади.
Деревня была маленькая — дома в один ряд. Туман поредел, и Груздеву хорошо была видна вся дорога-улица, протянувшаяся меж вековых сосен. Она была пустой. Покинутыми казались и дома — деревянные, почерневшие, невзрачные. Рядом с ними высились риги. Все-таки странные они здесь — в два — три раза больше домов. А зайдешь, — пусто.
Разведчики переходили от одного двора к другому и, никого не обнаружив, вышли на западную окраину деревни. Дальше дорога сворачивала вправо и выводила на широкую поляну. Вдали опять лес. Холодный, сумрачный, в клочьях седого тумана.
Неожиданно на дорогу позади разведчиков вышел человек. Точно вынырнул из сугроба. В желтом полушубке, без шапки. Голова совсем белая — не то седая, не то схваченная инеем. Он поднял руки вверх и махал ими, будто просил: «Не стреляйте, я свой».
Младший лейтенант Семиренко остановился:
— Местный, наверное?
Когда он подошел ближе, оказалось, что это древний старик. От холода у него слезились глаза, ноги ступали неуверенно. Он пытался что-то сказать, но губы дрожали и слова не получались. Наконец старик выдавил:
— Зимно.
Подышал на ладони, вытянул руку в сторону леса, оставшегося позади:
— То там германьска гармата...
— Пушка? — спросил Семиренко.
— Гармата.
— А солдаты есть?
Старик не понял.
— Жовнежи есть?
— Нима. Вшиско...
Махнул рукой на запад и стал переступать ногами, показывая, что немцы ушли. Он хотел сказать еще что-то и, наверное, не знал, как это сделать. Смотрел на младшего лейтенанта, поворачивался к лесу и беззвучно шевелил губами.
— Пан еще что-то знает? Розумеешь, пан?
Старик смахнул с глаз слезы, снова пожевал губами.
— То там жовнеж...
И опять показал на лес. Потом раскинул руки, посмотрел на сугроб за своей спиной, откинул голову, как бы ложась, и закрыл глаза.
— Убитый? — вполголоса спросил Семиренко, глядя на
