За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц

— Вроде сдает мороз. К метели, наверно. Вишь, теплом потянуло.

Новая жизнь... Почему же новая? Просто жизнь. Кончился бой, и она — извечная, неистребимая, берет, обязательно берет свое.

16

Утром, на третий день наступления, полк вышел на прямую, как стрела, бетонную дорогу. По ней уже прошли танки, следы траков, еще совсем свежие, отчетливо выделялись на твердой снежной наледи. Гул моторов уплыл за горизонт и как бы унес с собой все шумы боя.

— Мы можем выдвинуться дальше, — сказал младший лейтенант Семиренко.

Груздев оглянулся. Полк шел позади, километрах в двух; да, нужно оторваться, по крайней мере, еще на километр. Вокруг расстилалась степь, и видимость была отличной.

Они пошли быстрее.

Проглянуло солнце — в первый раз за много дней. Снег искрился и резал глаза. Хотелось их закрыть. Дремотная тишина, заполнившая собой всю степь, постепенно подчиняла себе и людей. Казалось, что сверкающая дорога покачивается, ходит под ногами невысокими мягкими волнами.

— Хоть распорки ставь между век, — сказал Алябьев — Ты как, Марьин, идешь и сны, наверное, видишь.

— Не усмотрено.

— Чего такое?

— Не усмотрено сны видеть.

Алябьев обнял Марьина за плечи:

— И где ты, Марьюша, научился так говорить? Ну что тебе стоит сказать: не предусмотрено.

И, наверное, опасаясь того, что Марыш обидится, мягко спросил:

— А спать хочется?

— Нет.

Удивительно вынослив этот Марьин; трое суток почти на ногах. И поди ты: нет.

— А я хочу.

И это Алябьев сказал только для Марьина. На самом деле он ничуть не слабее ефрейтора. Напротив, сильнее его. И это все знают. Зачем же он тогда? Прежде Алябьев, даже если с ног валился от усталости, никогда в этом не признавался.

— Ты молодец, Марьин. Вы с Кирсановым, кажется, земляки?

Вот оно. Алябьев не может забыть своих слов. Тех, что сказал в ту ночь. Нужно, Алябьев, думать о людях как можно лучше. И ты редко ошибешься.

На горизонте в белом морозном мареве проступил лес. Младший лейтенант Семиренко поднял бинокль:

— Надо выбросить дозоры. Над деревьями какой-то дымок.

За лесом оказалась деревушка. На карте ее не было. Всего четыре дома. Три уже сгорели дотла и чуть дымились. Четвертый еще горел.

Здесь полк и сделал привал.

За деревней выставили пулеметы.

Подъехали кухни. Но люди ели нехотя. Сказывались две бессонные ночи.

В ротах объявили:

— Отдых на два часа.

На целых два часа.

Ложились поближе к огню. Остов дома уже превратился в жаркие уголья. Они полыхали синеватым пламенем Даже в десяти шагах на снегу было тепло. Вокруг гигантского костра разместились чуть ли не все роты.

Булавин сказал:

— Не было бы счастья, да несчастье помогло. Повезло!

* * *

Целых два часа... Так много и так мало.

Груздев открыл глаза и посмотрел на часы. Рука отекла — он подложил ее под голову, — была тяжелой, непослушной. Прошел час и пятьдесят минут. Это был рефлекс. Точный, как механизм. Засыпая, он говорил себе: я должен проснуться через столько-то. И верный страж, живущий в нем и воспитанный им, никогда не подводил.

Встал, двинул плечами вперед-назад, топнул правой, потом левой ногой, подтянул пояс. Огонь уже погас. Лишь кое-где курились почерневшие уголья.

Булавин лежал на боку, поджав под себя ноги, уткнув лицо в снег. Вокруг рта протаяло до самой земли, и казалось, будто ефрейтор из-под прищуренных век рассматривает: что оно там, в глубине, на этом польском суглинке? Марьин во сне шевелил губами, словно хотел произнести какое-то новое для себя слово и все никак не мог его выговорить.

Наверное, они не чувствовали холода. Впрочем, холод — дело относительное. Его нельзя не чувствовать, но к нему можно притерпеться. Если ты что-то под себя подстелил, то бок, на котором лежишь, мерзнет меньше и создается иллюзия тепла. Нужно только переворачиваться. В среднем через каждые полчаса. Со временем человек привыкает это делать не просыпаясь. А ноги... Ноги, конечно, мерзнут всегда. Они постепенно немеют и как бы срастаются с нечувствительными твердыми ботинками. И тут важно не перейти грань, за которой начинается обмораживание. На помощь в таких случаях приходит недремлющий страж, который живет в каждом окопном солдате. Наверное, это инстинкт. Он без слов говорит: больше нельзя. И тогда, если можно встать, — поднимись и попрыгай. А нельзя — лежи и стучи ногами друг о друга или об землю. И тепло придет. Непременно придет. Потом можешь снова спать. Если, конечно, есть время. И так пока не кончится зима. День за днем. Жить можно. Проверено.

— Старшой, ну и новости...

Позади Груздева на пне сидел Алябьев и держал в руках газету. Голос бодрый, щеки розовые, только вокруг глаз желтые круги.

— Ты когда проснулся?

— А я и не спал. Но ты послушай, что пишут: «После двухдневных упорных боев войска первого Белорусского фронта прорвали оборону противника на широком участке от Сандомира до Варшавы...» Значит, это везде. Представляешь...

Он подошел вплотную, протянул газету:

— До самой Варшавы!

Посмотрел на лес, на спящих стрелков и не то с горечью, не то со злостью прибавил:

— А союзники отступили. Мы вперед, они назад. В Вогезах немцы продвинулись на тридцать километров.

Газета была маленькая, дивизионная. Наверное, ее напечатали совсем недавно — в морозном воздухе слышался запах краски. Но где Алябьев ее раздобыл? Как он это успевает?

— Почта была?

— Принесли только дивизионку. Ни писем, ни центральных газет нет. Не скоро догонят. Но ты скажи, теперь что-нибудь изменится?

— Что именно?

— Должно измениться. Я имею в виду второй фронт. Если немцы с запада не оттянут сюда силы, им можно уже сейчас петь лазаря.

Он откинул за плечи капюшон маскхалата, засмеялся хитро и весело.

— Черт возьми, а что? Дорога на Германию открыта. Пусть теперь утешают себя пошлой поговоркой: не мы первые, не мы последние...

И вдруг стал серьезным, точно вспомнил что-то. Свернул газету, засунул ее за пазуху, туда, где лежал у него трофейный вальтер.

— А знаешь, они, конечно, не дураки. Все что можно перетянут с Запада на Восток.

Из леса, где расположился штаб полка, по снежной целине шел младший лейтенант Семиренко. Как и у Алябьева, под глазами у него желтизна, а щеки розовые. Но это не от мороза. Щеки у Семиренко всегда такие.

— Груздев, поднимай взвод.

Разведчики уже шагали по дороге, когда возле сгоревшего дома, там, где