За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц
Теперь машет рукой младшей лейтенант Семиренко: пошли! Взвод должен заниматься своим делом. Это называется разведка наблюдением. Ведь они — глаза и уши полка. И в обороне, и в наступлении.
Дым все еще стелется над землей. Но в просветы теперь уже можно рассмотреть нейтральное поле и первую траншею. Всюду воронки и черные глыбы. «Колючка» разорвана и разметана.
Бой быстро откатывается к виднеющемуся вдали лесу, и младший лейтенант торопит. Они ускоряют шаг, почти бегут.
Неожиданно в дыму вырисовывается спираль Бруно. Уцелел огромный кусок. Не менее двадцати метров. Возле проволоки стоит стрелок. Спиной к разведчикам. Что он там делает?
Груздев приближается к нему первым. Солдат держится руками за кол заграждения, свесив голову на грудь. На виске запеклась кровь. Глаза открыты и уже застекленели. В них застыло какое-то выражение. Груздев давно заметил: у убитых всегда так. И у каждого свое выражение. Глаза стрелка рассматривают колючие кольца спирали и будто говорят: «Сейчас, сейчас я через нее, проклятую, переберусь».
— Убит, — говорит Алябьев. — Это Васьков. Я его знаю, из первой роты.
Младший лейтенант Семиренко снова машет рукой. Они обходят «колючку», перепрыгивают через разрушенную траншею. Груздев оглядывается: стрелок все стоит. Уходят еще дальше, а он стоит. Стоит, наклонившись к проволоке, будто собирается через нее перешагнуть. Перешагнуть, догнать роту и занять свое место в цепи.
14
К вечеру две траншеи и линия дотов остались позади. Впереди, слева, виднелось польское местечко. А еще ближе по взгорку, поросшему кустарником, змеилась траншея.
Атаковали с хода. Немцы встретили стрелков плотным настильным огнем, и роты залегли. К этому времени землю уже накрыла ночь. Темная, беззвездная. Из штаба полка пришел приказ: окопаться, накормить людей.
Кухни подъехали к самой опушке. В морозном воздухе поплыл запах лаврового листа и свиной тушенки. От рот к лесу потянулись стрелки. Впереди старшина, за ним несколько солдат. У каждого в руках по четыре котелка. Одна такая группа проходила в двух шагах от разведчиков, и Груздев пересчитал стрелков: одиннадцать. Если учесть, что котелок на двоих... Тяжело вздохнул и почему-то вспомнил Васькова: наверное, так и стоит в ночи, один на один со всем полем.
Алябьев сказал:
— Ну, а мы как, святым духом?
Груздев встал:
— Марьин и Кирсанов, за мной.
Они долго искали штабную кухню и, не найдя ее, подошли к одной из батальонных. Тут негусто толпились стрелки. Угрюмые, молчаливые, придавленные той тяжелой усталостью, которая видна и в опущенных плечах, и в вялых движениях, и во всем облике человека, ставшего вроде и ростом поменьше. В темноте кто-то в кубанке, скорей всего старшина батальона, бодро, излишне бодро, сказал:
— Третья рота, подходи. Сколько?
— По строевой записке сто двадцать.
Голос негромкий, осипший, как бы надломленный. Это, наверное, старшина роты.
— Сто двадцать было утром, а сейчас?
И тут же, теперь уже тихо:
— Получай, сколько унесешь.
Груздев по своей привычке анализирует, считает. Сто двадцать... Значит, потеряна четвертая часть роты. В первый же день. В этом есть какая-то немыслимая закономерность. Так бывает почти всегда. В первый день наступления — самые большие потери. Завтра они будут поменьше. Потом еще меньше. Но зато стрелки, которые уцелеют, — станут почти неуязвимыми. Они будут идти до самого конца наступления. И в этом тоже своя закономерность. Кирсанов трогает Груздева за руку:
— Помкомвзвода, наша кухня приехала. Вот она, возле кустов.
Справа, у самой земли прошумела трескучая пулеметная очередь. Красно-зеленая трасса прочертила темноту и унеслась в глубину леса. Кто-то там вскрикнул.
Потом громко позвали:
— Санинструктор! Где санинструктор?
Дважды повторенное слово острым толчком отозвалось в сердце Груздева. Он почти вслух сказал: «Оля». Она где-то рядом, совсем близко. Может быть, даже в этом лесу.
А Кирсанов снова тронул его за руку:
— Автоматчики уже получают. Пошли.
И они зашагали к кухне.
Когда возвращались, Кирсанов на ходу жевал хлеб, говорил:
— И что это сегодня мне так есть хочется?
Марьин рассудительно заметил:
— С утра не евши.
Потом прибавил:
— А тебе сейчас надо через кажные два часа.
— Почему?
Оказывается, Марьин умел шутить.
— Ты же нарожденный.
— Как ты сказал?
— Нарожденный. Ну, сказать по-другому — именинник.
— А... Новорожденный. Ты перепутал. Сегодня именины у моей мамы.
— А я думал, у тебя. Давеча говорили... Значит, не расслышал.
И снова рассудительно:
— Пока есть время, жуй хоть цельный час.
Но часа у них не оказалось. Их уже ждал младший лейтенант Семиренко.
— На ужин десять минут. Потом все ко мне.
В штабе полка ему уже поставили задачу: определить вражеские фланги, найти стыки. Майор Барабаш так и сказал: «Сплошной обороны у немцев сейчас нет. А где у них разрывы, ты, Семиренко, доложишь мне через два часа».
* * *
Действовали двумя небольшими группами. Одну из них возглавлял Груздев. Вместе с ним были Алябьев и Кирсанов.
Проваливаясь в сугробы, они быстро шли вдоль опушки леса, позади своих окопов. В сгустившейся мгле снег под ногами казался синим, а дальше, там, где находилась немецкая траншея, он сливался с темнотой ночи и был почти черным. Но вот взвивалась ракета. Она мягко вспарывала небо, озаряла поле холодным светом, и тогда было видно, что снег все-таки белый и везде одинаковый.
Рассыпая искры, ракета гасла, и тотчас темноту прошивали пунктирные линии трассирующих пуль. Они вспыхивали там, на черной полосе снега, и с шумом уносились в лес. Траншею не было видно, но эти трассы и пляшущие огоньки выстрелов четко обозначали ее линию.
— Тут нормально, — говорил Груздев и шел дальше.
Поле было ровным, его сглаживала дымка. Но вот в одной из ракетных вспышек он заметил справа острый угол лесного мыса, подступающий, наверное, к самой немецкой траншее. Прошли еще немного и залегли.
— Алябьев, узнай, какая здесь рота.
Пока сержант ходил к стрелкам, Груздев ощупывал взглядом передний край, вслушивался в звуки редкой перестрелки. Теперь мысок был напротив него. Он довольно ясно вырисовывался на фоне неба. Слева вспышки выстрелов были частыми, густыми и близкими. Справа же они загорались как бы в глубине обороны. Казалось, будто оттуда стреляют через голову немцев, находящихся в первой траншее. Потом Груздев заметил трассу, которая ушла куда-то в сторону. Вправо.
