За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц

Вернулся Алябьев:

— Здесь девятая рота. Фланговая. Говорят, что справа соседа нет, сильно оторвался. Они поэтому и оттянулись немного.

— По-моему, у фрицев тут тоже разрыв. Только еще правее. Видишь, куда они стреляют? Я думал, что из глубины. А у них фланг загнут. Обойдем лесок и там пощупаем. Где командир роты? Надо предупредить, что будем действовать рядом с его участком.

Когда они передвинулись еще дальше, у Груздева уже не осталось сомнений: стык найден. И даже не стык, а настоящая брешь.

Кирсанов шепотом спросил:

— А если это у них такой поворот траншеи? Может быть, она идет вдоль леса?

Алябьев повернулся на бок, так, что под ним скрипнул снег.

— Тут гадать нечего. Полезем и узнаем.

Груздев, не отрывая взгляда от леса, сказал:

— Кирсанов говорит дело. Но это ничего не меняет. Тут фланг, и он загнут. Надо только выяснить, что у них вдоль леса — окопчики или траншея. Может быть, они тут немного отошли. А правее все-таки разрыв. И отсюда видно — ни одной вспышки.

Помолчал и другим тоном закончил:

— Ты, Алябьев, идешь к лесу. Я — вправо: устанавливаю ширину разрыва. Ты, Кирсанов, выдвигаешься вот к тому кусту — смотри левее — и ждешь нас. Через сорок минут, если мы не вернемся, возвращаешься во взвод и докладываешь обстановку.

Вначале они шли, пригнувшись к земле, потом поползли и быстро потеряли друг друга из виду.

* * *

Ползти по снегу всегда неудобно. Если даже он твердый, утрамбованный временем, зализанный ветром. А тут, на опушке леса, снег был рассыпчатым и скрипучим. Когда ракеты гасли, Груздев становился на четвереньки — так он передвигался быстрее. Но вот снова вспыхивал свет, и приходилось ложиться.

Острый угол лесного мыса медленно отступал влево. Теперь Груздеву хорошо была видна крайняя огневая точка — пулемет. Немцы то и дело прочесывали огнем поле. Секанут и молчат, будто высматривают. Потом снова очередь. Груздев усмехнулся: этим огнем немцы укрепляют свой собственный дух. Ни больше, ни меньше. Они ничего не видят и стреляют вслепую. Очереди короткие, скупые. Значит, ко всему прочему у них и патронов не так уж много.

Его охватывает привычное дерзостное чувство. О противнике всегда нужно думать, что он умен и коварен. Но не следует переоценивать его.

Не меняя направления, Груздев продвинулся еще дальше. Вскоре пулемет остался слева и позади. Перед ним в десяти шагах был лес. Припорошенный снегом, он молчаливо стыл в морозном воздухе. Груздев дополз до первых сосен — ни траншеи, ни окопов. Это было странным.

Передвинулся еще правее и оказался на поляне. И тут он понял, в чем дело. Это была не поляна — болото. Как видно, немцы рассчитывали на то, что русские пойдут в наступление, по крайней мере, весной. Тогда, конечно, никто через болото не прошел бы. Но теперь оно замерзло и не могло служить препятствием. Впопыхах, при отступлении, они не учли этого. Сказалась немецкая педантичность: в случае отхода такой-то полк занимает оборону там-то и там-то. Вот и заняли. Но они очень быстро уяснят обстановку. Теперь дорога каждая минута.

Груздев встал, пересек болото и снова вышел к соснам. Где-то далеко-далеко гремела канонада. Это, наверное, на Пулавском, а может быть, даже на Радомском плацдарме. А здесь было тихо.

И вдруг совсем близко, за купой деревьев заплясали огоньки автоматной очереди. Вначале огоньки, потом послышалась густая дробь.

И снова лес погрузился в белесую дымку и умолк. Груздев немного выждал, повернулся лицом на восток и, почти не отрывая ног от земли, заскользил к полю. На опушке леса лег и пополз. Теперь все было понятным. Разрыв в немецкой обороне примерно до полукилометра. В него может войти весь полк. Надо спешить.

Он отполз еще дальше, приподнялся и, почти касаясь рукой снега, неслышно пошел по полю.

С низкого неба быстро оседал морозный туман. Воздух на глазах наливался матовой белизной. Дальний лес уже обволокся молочной пеной и, казалось, придвинулся ближе. Груздев пригнулся еще ниже: где-то рядом должен быть куст. В тумане уже ничего нельзя было рассмотреть.

У лесного мыса гулко заговорил крупнокалиберный пулемет. Ему ответил «максим». Длинно и четко. Теперь до своих было ближе, чем до немцев. Груздев решительно повернул вправо и тотчас увидел куст — сероватый шар на белом снегу. Сразу же заметил и человеческую фигуру. Подошел почти вплотную:

— Кирсанов, ты?

Отозвался Алябьев:

— Нет Кирсанова.

— Ушел?

— Нет. Я осмотрел все до того места, где мы разошлись. Вот его следы. Здесь он лежал. А рядом, видишь, что?

Груздев стал на колени. На снегу четко выделялись дырчатые отпечатки немецких ботинок, подбитых круглыми узорчатыми шпильками.

— Три пары. Их было трое.

— Пятеро... Двое прикрывали.

— Откуда ты знаешь?

— Я их видел.

— Что?!

— Я их видел.

— И ты ничего...

— Не кипятись, старшой. Это было там, возле леса. Я заметил их, когда они спускались в траншею. Но я не понял, в чем дело.

— Так... Там ты все равно ничего бы не сделал. Но Кирсанов. Может быть, они его не взяли?

— Здесь я облазил все. Его нет. Назад он тоже не уходил. Значит...

— Но там, когда они спускались в траншею, ты Кирсанова не видел?

— Нет. Я видел пятерых, но только немцев, — сами спрыгнули в траншею. Кирсанов не пошел бы. Его они могли нести. Но я не заметил.

— По их следу не ходил?

— Ходил. Он ведет к траншее.

— Так...

Алябьев обошел вокруг куста и снова остановился возле Груздева.

— Они подобрались к нему сзади. Кирсанов лежал впереди куста и не заметил. Наверное даже не оглядывался.

— Так...

— Я всегда ему говорил, что на нейтралке нет тыла.

— Так...

— Шляпа. Всю операцию испортил.

— Так... Что ты сказал?

— Теперь в этот разрыв входить нельзя.

— Почему?

— Они будут пытать Кирсанова, и он может сказать.

— А ты бы сказал?

— Я — другое дело. А он мальчишка. Не выдержит. У него еще не было ни одной раны. Он не знает, что такое боль.

Груздев посмотрел на Алябьева и, ничего не сказав, пошел вдоль переднего края. Не пригибаясь, в полный рост. Да, у Кирсанова не было ни одной раны. И он не знает, что боль страшна только в первое мгновение. Потом, когда ты стиснешь зубы,