За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц
— Группы прикрытия не вернулись?
Груздев вышел в траншею и столкнулся с Кирсановым.
— Пришли?
Будто находясь все еще там, в проходе через вражеское проволочное заграждение, где разговаривать нельзя, Кирсанов поднял руку, показывая большой палец: все в порядке!
Подошел младший лейтенант Семиренко и, как всегда, немногословно сказал:
— Чисто сработали.
Груздев спросил:
— Как у Рябых?
— Обнаружили возле «колючки».
— Никого не...
— Ранило одного сапера. Хотели пойти еще раз, но Шмелев запретил. Сидят сейчас на НП. Еще надеются. Я послал за ними связного. Теперь все!
11
Позже, когда они вернулись в лес, командир взвода как бы между прочим спросил:
— Значит, соседку, говоришь, встретил?
Груздев не удивился этому вопросу. Младший лейтенант должен был заговорить о встрече. Он никогда ничего не забывал. Но всему свое время. Перед поиском нужно было думать только о предстоящей операции и лишь о ней говорить. То, что не входит в орбиту боя, отвлекает, мешает человеку быть солдатом. Старый, испытанный временем закон.
Они сидели вокруг костра, ждали, когда капитан Шмелев закончит допрос пленного. По дороге с переднего края обер-лейтенант снова попросил спирта, а выпив, сказал, что еще раз хочет поговорить с капитаном с глазу на глаз. Сейчас они в землянке. А здесь, у костра, собрались Семиренко, Алябьев, Булавин, Кирсанов. Не было только Рябых и его отделения. Они еще там, в траншее. Невысокое пламя освещало лица. Глаза младшего лейтенанта смотрели внимательно, но сквозь их всегдашнюю серьезность и даже строгость проступало что-то очень мягкое. Они как бы говорили: «Может быть, это очень сокровенное. Но я хочу помочь тебе. Конечно, ты можешь ответить тоже как бы между прочим. И тогда я не буду спрашивать».
Груздев окинул взглядом всех, кто сидел возле костра.
Неяркий красноватый свет делает лица одинаковыми. Но, может быть, это не свет, а одно общее для всех выражение. То самое, что проступило в серых глазах младшего лейтенанта.
— Это соседка. Но она для меня...
Они смотрели на него все так же внимательно. Никто не сдвинулся с места, никто не сказал ни слова. Груздев тоже молчал. Вплотную к костру подступила черная темень. Она окружала их стеной. За этой стеной полоскалась автоматная трескотня. И там же в бескрайней ночи звонко ухали мины. То близко, то чуть подальше. Ухали и ухали.
Первым заговорил Булавин:
— А письма... Ты, кажется, не получал.
За этим вопросом стояло очень многое. Но Груздев не хотел, не мог рассказать.
— Не получал.
Снова молчали. Передний край тоже затих. Лишь из землянки доносился неясный голос обер-лейтенанта.
Булавин встал. Высокий, нескладный. Развел в стороны длинные руки и хлопнул ими себя по бокам. О, он тонко чувствовал, этот Бухгалтер:
— Теперь ты ее найдешь. Тут простой расчет.
— А при чем расчет? — спросил Алябьев.
— При том. Раз люди идут одной дорогой, значит, встретятся.
Семиренко подтвердил:
— Встретятся.
Тоже встал и, обращаясь к Груздеву, сказал:
— Сейчас капитан Шмелев закончит допрос и ты с Булавиным поведешь пленного в дивизию. Штаб уже на плацдарме. Где-то возле штаба и медсанбат. Ищи в медсанбате.
Из землянки выглянул капитан Шмелев.
— Дайте спирту. Этот подонок должен пить через каждый час. Говорит, что иначе жить не может. Рябых не вернулся?
— Нет. Вот-вот должен быть.
Младший лейтенант кивнул головой в сторону землянки.
— Что-нибудь интересное?
— Не «язык», а оперативная карата. Во второй траншее никого нет.
Очки капитана сверкнули радужным светом:
— Но зато во второй позиции... Кто это?
С дороги свернула к землянке группа людей в белых маскхалатах. Еще издали Груздев узнал разведчиков взвода. Они шли медленно, будто страшно устали. Двое несут на плечах что-то длинное, завернутое в плащ-палатку. И вдруг он заметил, что среди них нет сержанта Рябых. Шагнул навстречу и остановился. А они шли, не прибавляя шага, придавленные той странной усталостью, которой нет названия. В ней и ожесточение, и горечь потери, и вина живых перед мертвыми.
Это случилось полчаса назад. Уже в лесу. Мина попала в ход сообщения. Разорвалась в ногах у сержанта. Он шел первым. Других даже не поцарапало. А его наповал.
* * *
Капитан Шмелев шагал впереди. Чуть позади него обер-лейтенант. Груздев и Булавин замыкали шествие.
Штаб дивизии оказался всего километрах в двух. Для них, привыкших шагать и шагать, путь был совсем коротким. Но Груздеву показалось, что шли они долго. Так вот всегда. Отойдешь чуть подальше от переднего края, и тут как тут эти мысли.
Булавин как бы про себя сказал:
— В поиск сходили и... ничего. А здесь, в тылу, да еще в ходу сообщения... Никакой системы.
Они думали об одном и том же. Система, конечно, была ни при чем. Во всех других случаях тоже говорили что-нибудь подобное. Просто трудно было сразу свыкнуться с тем, что сержанта Рябых уже нет. И никогда не будет. Это все. Был человек и вот его нет. Навсегда исчез с лица земли. Исчез... Какое странное слово... И навсегда. В этом и есть самое непостижимое: навсегда. Конечно если вдуматься, можно понять. И тогда... Нет, это все-таки непостижимо.
Неправда! Понять можно. Не надо обманывать себя. Понять можно. Страшно? Да, страшно. Особенно, если думать о себе. Все остается, а тебя нет. Все остается...
На это надо смотреть открытыми глазами! Все остается... Все... Но так было всегда. Человек рано или поздно умирает. Даже в той, обычной жизни. Умирает и... Но смерть это еще не конец. Человек умирает и... остается. И каждый должен думать о том, каким он останется, каким оставит себя на земле.
Конечно, каждый должен многое получить. Это естественно. Но каждый должен еще больше отдать.
— Старшой, ты помнишь, как Рябых взял Гауптмана? Того, одноглазого, из штрафного батальона. Помнишь? Ковалева тогда ранило, и Рябых нес их обоих. Помнишь?
— Такое не забывается.
— Ковалев еще просил, чтобы Рябых бросил его на нейтралке, боялся, что «языка» не дотащат. А он обоих.
Обоих. Хотя если бы пришлось выбирать, надо было уносить только «языка». Тогда ходили почти целый месяц — и полковые, и дивизионные, и корпусные... И все впустую. Не бросил... И такое не забудется.
Да, все в этом: что оставляет человек людям. Но ведь
