За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц
Ну, а если война? Если ты солдат? Если за твоей спиной... Тогда... Никто не знает, сколько отмерено ему здесь времени. Но каждый должен успеть отдать людям свой долг сполна. Вступает в силу Шуркин закон. Почему Шуркин? Всеобщий. Но он здорово сказал, этот Шурка: «Когда начинается война — личное приносится в жертву». На войне человек должен отдавать и отдавать. Все отдавать. До конца.
— Старшой, как ты думаешь, скоро кончится война?
За последние дни он спрашивал это во второй раз. Наверное, Булавин сказал очень громко. Капитан Шмелев остановился, посмотрел на немца, потом на них:
— Хотите, я вам дам самый точный ответ? Война кончится в день нашей победы.
Нет, он не думал шутить. Голос капитана звучал жестко:
— Война кончится в тот день, когда мы разобьем фашизм.
Он умолк, подбирая слова.
— Другого календаря для нас нет. Время сейчас измеряется не днями, а ударами.
Круто свернул в густой ельник, где в предутренней, уже поредевшей мгле виднелись не то блиндажи, не то землянки, Груздев тихо сказал:
— Время измеряется ударами, а жизнь человека тем, сколько силы вложил он в эти удары.
Булавин на ходу повернулся к Груздеву. Может быть, не понял? Нет, не таков Бухгалтер! У него свое мнение.
— Я бы сказал по-другому. Не жизнь, а сам человек... Да. На войне человек оценивается по силе, которую он вкладывает в удары по врагу.
12
Когда сдали пленного, уже рассвело. Капитан Шмелев остался в штабе.
— В медсанбат? — спросил Булавин. — Если не возражаешь, я с тобою.
Вместе они разыскали коменданта. Он объяснил:
— Головной отряд медсанбата уже здесь. Пойдете по дороге в сторону переправы, слева увидите балочку, там и ищите. Это недалеко, не больше километра.
Дорога была безлюдной. Укатанная, твердая, безмолвная. Она молчала так же, как молчал лес. Но дорога не умела хранить своих тайн. Она несла на себе следы напряженной ночной жизни и показывала их всем. Надо было только понимать их. Груздев умел читать эту книгу. Сколько здесь прокатилось тяжелых пушечных колес! Только за последнюю ночь.
Он смотрел по сторонам и машинально отмечал про себя то артиллерийскую огневую, то брезентовый тент «катюши», то зачехленный ствол тяжелого миномета. Все было новым — только что прибывшим. Об этом говорили и свежие колеи, ведущие к огневым позициям, и грудья земли, кое-где проглядывающие из-под маскировочного снежного слоя. Значит, артиллерия уже подтянулась и не сегодня-завтра придут стрелки. Значит...
В нем жил разведчик. И он не мог не делать обобщений. Но все это происходило сейчас как бы не зависимо от Груздева, между прочим. И оно не мешало ему жить другой жизнью. Груздев видел и эту зимнюю дорогу, петляющую меж сосен, и широкий степной тракт, прямой как стрела; он видел и мутное, низкое небо, подслеповато, почти в упор разглядывающее лес, и совсем-совсем иной небосклон — синий, высокий... Но в этой другой его жизни не было мыслей. Только чувства. Они омывали сердце, растворяли в себе напряжение, мягко снимали и уносили заботы. Чем дальше шел Груздев, тем больше умерял шаг, точно хотел продлить это странное состояние, чтобы освободиться еще от чего-то. И вдруг почувствовал: там, под самым сердцем, появилось что-то новое — тревожное и необъяснимое. Он выжидал, надеясь, что это сейчас уйдет. Но оно не уходило. Было так, как если бы он хотел через что-то перешагнуть и вдруг понял: сделать этого не может.
И тогда Груздев остановился, посмотрел на свои руки, сошел с дороги, погрузил их в снег.
— Что, умоемся? — спросил Булавин.
Груздев не ответил. Набрал горсть снега — чистого, ослепительно белого. Потом стал тереть им руки. Он и сам бы не мог сказать, для чего это делает. Тер и тер. И снова погружал руки в сугроб. Он знал: это надо сделать. Чувствовал: надо!
Булавин уже успел вытереть лицо перчаткой, когда Груздев выпрямился и так же, не говоря ни слова, зашагал по дороге.
— А лицо? Ты что, только руки?
— А при чем тут лицо?
Вопрос вырвался сам собою и прозвучал, наверное, странно. Но Булавин понял его, как шутку:
— Вот именно, при чем? На войне главное — руки.
Груздев хотел поправить его.
— И их отмыть можно. А душа...
И замолчал. Об этом говорить не следовало. И это надо было в себе подавить. Резко бросил Булавину:
— Пошли.
И через два шага:
— Выше голову, ефрейтор! Спишь на ходу.
Все дело в бессонной ночи. Когда человек ослабевает, он размягчается. Черт знает, до чего можно договориться. Руки, душа!.. С рук надо смывать грязь, потому что ими-то и приходится брать за глотку этих...
— Как капитан назвал обер-лейтенанта? Кретином?
— Нет, подонком.
Вот-вот, подонки. На них много грязи. И когда берешь их за глотку, поневоле пачкаешь руки. А душа... Душа тут ни при чем. Это совсем другое. То, что живет там, называется иным словом.
Когда они свернули в балочку и были уже в нескольких шагах от палаток, поставленных в низине под осинами, Булавин остановил Груздева:
— Подожди. Дай глянуть, в каком ты виде. А то еще... Знаешь, сердце девичье такое.
— Какое?
Булавин задумался: и в самом деле, какое? Он не находил ответа, и это было написано у него на лице. Ну, думай же, Бухгалтер, думай!
— Оно к красивому тянется.
Сказал и, наверное, почувствовал, что в этом ответе чего-то не хватает.
— А знаешь...
Груздев неожиданно для себя сказал:
— Знаю.
Булавин улыбнулся.
— Тебе, конечно, виднее.
И совсем тихо:
— Меня еще никто не любил.
И заторопил:
— Пошли.
Из палатки — их было две, и эта оказалась ближней — вышла женщина. Без шинели, с открытой головой. Светловолосая, тоненькая, с румянцем во всю щеку. Булавин схватил Груздева за руку.
— Она?
— Нет.
Булавин не поверил:
— Смотри лучше. Может, изменилась? Красивая...
Подошли ближе. На узких погонах у женщины было две маленьких звездочки. Груздев козырнул:
— Товарищ военфельдшер, разрешите обратиться?
— Обращайтесь.
Прищурила глаза, оглядела их с ног до головы.
Груздев представился, спросил об Оле.
— Краева? Да, знаю хорошо. Только ее тут нет. Санинструктор Краева в госпитале.
— Ранена?
Груздев положил руку на автомат и тотчас отдернул ее, и военфельдшер заметила это и улыбнулась.
— Она же санинструктор! Краева повезла раненых.
Он хотел ей
