За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц

Небо стремительно наполняется воем мин. Выстрелов Груздев не уловил. Свои или чужие? Мины обрушиваются на немецкую траншею — на участке Рябых. Это свои прикрывают отход.

Булавин придвигается к самому плечу:

— Все. Надо уходить.

Груздев кладет руку ему на затылок, прижимает к земле. Бухгалтер покорно опускает голову лицом в снег. Он умеет подчиняться. Но, наверное, не понимает. У него во всем арифметический расчет. По логике вещей, надо действительно уходить. Если группу Рябых обнаружили, теперь по всему переднему краю немцы будут смотреть в оба. Но в том-то и дело, что уходить не следует. Нужно выждать, уцелеть и еще прежде остаться незамеченными в этой буре света и огня. Нужно вжаться в снег...

Ракета взвивается у устья хода сообщения. Прочертив рыжую дугу, она загорается прямо над ними. Рассыпает искры, гаснет почти над землей. В ее последней яркой вспышке Груздев краем глаза видит Алябьева и черную гранату под самым бруствером. Сержант неподвижен, будто и нет клокочущего огня и дикой скачки ослепляющих ракет.

Группа сержанта Рябых, наверное, уже отошла. У нее другого выхода нет. Конечно, отошла. Отчетливо слышна гулкая дробь максимов. А вот и вспышки выстрелов — частые, в каждой ячейке. Значит, Рябых уже в своей траншее.

Очередная ракета полыхает пламенем. Искры перед самыми глазами. Опаляют лицо, трещат, будто на голове загорелись волосы. Груздев упирается подбородком в снег и от холода у него сразу немеют скулы.

* * *

Разведка наблюдением, разведка боем, разведка-поиск... Это и есть жизнь взвода. Он один на весь стрелковый полк. В наступлении всегда на виду. На марше, когда начинается преследование противника, батальоны идут в колоннах, ряд за рядом, а разведчики... у них свой строй. Они впереди полка: днем в двух-трех, ночью в одном-двух километрах.

На дороге ядро, справа, слева и впереди — дозоры. Взвод первым сталкивается с врагом.

Днем их видно всем. Ночью разведчиков слышат по звукам перестрелки. Но это в наступлении.

А в обороне... Тут разведчиков видят немногие. В какой-то стрелковой роте знают: вот тут их наблюдательный пункт. Они всегда там. Иногда пройдет кто-то из них по траншее. Летом в пятнистом, зимой — в белом маскхалате. Пройдет и оставит за собой нездешнее дыхание. Стоит стрелок, смотрит в спину разведчику и думает: «Тот огонь, что общупал со всех сторон мою ячейку, это не самое страшное — я тут среди своих. А вот они...» Очень много раз стрелок видел, как пучилась во взрывах, рассекалась густыми огненными строчками нейтральная полоса и оттуда скатывались в траншею люди в потемневших от крови маскхалатах. И часто, очень часто они приносили с собою, бережно спускали с бруствера неподатливые тела убитых. Там, на нейтральной полосе и в расположении противника, разведчики ничего не оставляют, не имеют права оставлять.

Из всех видов разведки самый трудный поиск. Нужно пройти через минные поля и проволочные заграждения, пройти незамеченными и, проникнув в боевые порядки противника, взять и принести в свою траншею живого врага — «языка». Поиск готовится всегда очень тщательно, учитывается все, вплоть до того, куда нужно положить перчатки, какой рукой ударить в голову и какой сдавить горло. И все-таки...

Противник знает, что в его траншею могут прийти разведчики. И он не дремлет. И достаточно сделать одно неосторожное движение, как все расчеты, основанные на долгих наблюдениях и опыте, оказываются нарушенными, а планы, задуманные самым хитрейшим способом, тщетными.

И тогда огонь гуляет по всему переднему краю и к противнику не подступишься. Но проходит время, и фронт опять затихает и стынет в настороженном молчании. И вот тут-то можно обхитрить врага.

* * *

Наверное, они лежат уже не менее двух часов. Груздев снова подносит к глазам левую руку и сразу видит стрелки. Прошло целых три часа. Огонь уже стих, постреливают совсем редко.

Сколько осталось до рассвета? Время еще есть и нужно лежать. Теперь немцы их не ждут. Обычно разведка приходит один раз. Если не получилось, тогда придет через несколько дней, в крайнем случае в следующую ночь. Это по логике... Ну, а если без нее? На войне очень часто без нее. И что удивительно: об этом думают немногие. Почему-то не догадываются.

Маскхалат примерзает к снегу. Груздев потихоньку шевелится и опять замирает. Должен же кто-то пройти по этому ходу сообщения?

Небо темнеет. Нет, оно не темнеет — просто опустилось ниже. И кажется, с него срываются хлопья снега.

Передний край скован морозом и тишиной. Ни одного выстрела. Тело налилось чугунным холодом, оно как чужое. Груздев сжимает в перчатках пальцы. Главное тут руки. Они нужнее всего.

Под Булавиным по временам скрипит снег. А Алябьев... Этот неподвижен. Но по его позе видно: лежит, готовый к прыжку.

Сколько теперь осталось до рассвета? Наверное, пора уходить. Груздев снова смотрит на часы. Рука как деревянная. Глаза слезятся. Стрелки широкие, расплывчатые: почти пять. В запасе еще полчаса. Совсем мало. Когда возвращаешься с пустыми руками, всегда плохо. Капитан Шмелев очень вежливый. В таких случаях он никогда не ругается. Мягко спрашивает:

— Ну что, выспались?

И смотрит через свои очки. И не прибавит больше ни слова.

Они всегда могут сказать что-нибудь в свое оправдание. Но никогда не говорят. На душе тяжелое и тревожное чувство. Больше всего в нем сожаления, будто они и в самом деле могли взять «языка», но не сделали этого и там, на нейтральной полосе, спали. Да, сожаления. Завтра снова идти. Если сегодня не получилось, завтра снова... И так до тех пор, пока...

Шаги зазвучали неожиданно. Тихие и осторожные. Бух‑бух, бух‑бух. Ближе, ближе. Тело обдает жаром, и оно снова наливается живой силой.

Немцы идут со стороны траншеи. Но их не двое и не трое. Их и не четверо. Во мгле Груздев различает длинную вереницу людей. Наверное, разведчики. Но он тут же отбрасывает эту мысль: на немцах не белые маскхалаты, а обычные темные шинели.

Груздев прижимает Алябьева и Булавина к земле. Сдерживая дыхание, они вслушиваются, ловя каждый звук и слухом, и всем своим телом, превратившимся в один напряженный до предела мускул. От немцев их отделяет только невысокий вал. Бух‑бух, бух‑бух... Груздев считает. А они все идут и идут. Каждый шаг отдается ударом в его теле. Бух‑бух, бух‑бух... Их около тридцати. Кто-то зацепился автоматом за стенку, тихо выругался.

Шаги отдаляются, замирают. Но еще чуть раньше Груздев приподнимается, смотрит немцам вслед. Сомнений быть не может: это не разведчики, обычные егеря. Но зачем они пришли в