За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц

И вдруг снова шаги. Частые, громкие. Немцы возвращаются. На этот раз они разговаривают, кто-то даже смеется. Сдержанно, но все-таки смеется. Идут не таясь и явно торопятся. И вот они уже совсем рядом. Бух-бух-бух... И снова Груздев считает. И на этот раз немцев тоже около тридцати. Но их все-таки меньше. Почему? Как же он не догадался сразу! Все очень просто. И потому, что их меньше, и потому, что они ведут себя по-иному. Это другие немцы. Произошла смена взводов. Те, что уходят в тыл, всегда ведут себя по-иному.

Нужно ждать. Ждать! Кто-то обязательно задержится там, в траншейке боевого охранения. И скорей всего это будет офицер. Кто-то обязательно... И он должен идти тут, мимо них. Обязательно!.. Вот сейчас. Сейчас...

Он снимает перчатки и опять засовывает их за ремень на спине. Теперь в запасе несколько минут...

Их было двое. И по тому, что они шли не спеша, Груздев понял: один из них офицер. Он не смотрел — могут заметить. Слушал. Но кто из них офицер: первый или второй? Конечно же первый. В этом случае солдат прикрывает.

Груздев дважды толкает Алябьева локтем. Это означает: «второй твой, бьешь насмерть».

Вытаскивает нож и поворачивает его рукояткой книзу. Подтягивает ноги. Бух‑бух... Еще два шага. Еще шаг.

Они стремительно сваливаются на немцев, и Груздев тяжелой рукояткой ножа бьет переднего в голову. Вместе они падают на дно узкого земляного коридора. Заученным движением правой руки он нащупывает лицо врага, а левой выдергивает из-за ремня перчатку. И вот уже кляп во рту.

Тут же Груздев подхватывает немца под руки, подает его Булавину. Алябьев уже выбрался наверх. Вдвоем они уносят «языка» во мглу ночи, а Груздев наклоняется ко второму немцу, поднимает его и перебрасывает через земляной вал: чем позже его обнаружат, тем лучше. Выбирается наверх, выравнивает руками снег на бруствере.

Алябьева и Булавина он настигает шагах в десяти от хода сообщения. Они связали немцу руки, пропустили веревку под мышками и волокут его по снегу, подвигаясь вперед на четвереньках.

Из боевого охранения одна за другой взлетают две ракеты, и им приходится лежать. Шинель немца темнеет на белом поле. Еще одна ракета. Наверное, заметили... Не видят! Шинель не очень черная, метель сделала ее серой. На ходу Груздев посыпает немца снегом.

Ноги скользят и плохо сгибаются. Кажется, что снежная наледь сковала тонкую ткань маскхалата, ватные брюки и намерзла прямо на голых коленях. Надо сорвать корку. Но останавливаться нельзя. И нужно плотнее прижиматься к земле. Теперь они на одной линии с траншеей боевого охранения. Бруствер четко вырисовывается на фоне серого неба.

Ладонями Груздев толкает немца в каблуки сапог. Голенища уже совсем белые. Метель набирает силу, сечет по лицу. Груздев поднимает голову: где-то тут Марьин и Кирсанов. Они должны увидеть. Иначе будут ждать и не уйдут отсюда.

Алябьев и Булавин забирают круто влево. Значит, добрались до «колючки». Еще два рывка, и Груздев различает мохнатые кружала проволоки. Но где же Марьин и Кирсанов?

Он снова приподнимается, поворачивается вправо и тотчас слышит:

— Мы вот они!

Громко, слишком громко, Марьин.

Алябьев цедит сквозь зубы:

— Заткнись!

С треском вспарывает воздух ракета. Свет ослепительный. Необыкновенно яркий. Но это тоже только кажется. Ракета как ракета... И тут же пулеметная очередь. Но уже в темноте — не прицельная, сразу оборвалась. Следующая уходит в сторону.

«Колючка» теперь справа. Ей нет конца. Тянется и тянется. Где же проход? «Колючки» нет...

Все на своем месте. Алябьев и Марьин отползают в сторону. Вначале нужно убрать за проволоку «языка». Груздев с силой толкает немца в каблуки сапог, и он въезжает в проход, как на салазках. Теперь почти все, теперь он никуда не денется.

Снова на четвереньках. Надо проползти еще немного. Совсем немного! Теперь можно встать.

Груздев вскидывает немца на плечо и бежит. Алябьев справа, Булавин слева.

Неожиданно немец бьет Груздева коленом в живот. Он падает и прямо под собой видит чужие глаза. Корчась от боли, инстинктивно поднимает руку и...

Алябьев тут же:

— Оглушить?

— Не надо.

— Может, все-таки оглушить?

— Не надо.

И сквозь боль в животе:

— Рука... у тебя... тяжелая.

Алябьев стягивает ноги немца ремнем, подносит к его лицу нож. Видал? Это понятно и без переводчика.

Груздев поднимается, высматривает проход в своем минном поле. Теперь немца несет Алябьев. Булавин прикрывает.

В ночной мгле у самой земли вспыхивает синий огонек. Вспыхивает и гаснет. Это сигналит сапер. Там проход.

* * *

Немного позже они сидели в блиндаже и при свете коптилки-гильзы рассматривали немца. «Язык» — что надо! Обер-лейтенант. Это — по погонам. Но что он скажет? Лицо у него бледное и худое, какое-то высохшее. Глаза желтые. Груздев никогда таких не видел. Веки красные, а глаза желтые. И погасшие. Совершенно без блеска. Немец дышал, широко раздвинув губы. Нижняя челюсть опущена, будто кляп все еще у него во рту. В теплом воздухе блиндажа поплыл запах спирта. Груздев вспомнил первый вечер на наблюдательном пункте, хриплое бульканье патефонной пластинки. Уж не этот ли обер-лейтенант развлекался в ту ночь?

Капитан Шмелев сказал:

— Судя по глазам — алкоголик.

Наверное, слово алкоголик что-то напомнило немцу.

— Шнапс...

Он пожевал губами и произнес длинную фразу.

Капитан Шмелев переспросил — он свободно владел немецким языком. Обер-лейтенант снова пожевал губами, облизал их языком.

— Вотка.

И повторил по слогам:

— Вот-ка.

Капитан Шмелев подмигнул Груздеву.

— Найдите спирту. Этот подонок живет только на жидком топливе. Вы выбили из него хмель, и он ничего не соображает.

Фляга со спиртом нашлась тут же. Немец никак не мог сделать первый глоток. Когда он взял кружку, рука у него затряслась, а губы задрожали. Несколько раз он пытался донести кружку до рта, но это у него не получалось. Рука не могла преодолеть каких-то два сантиметра, самых последних. И тогда обер-лейтенант поставил кружку на земляной стол, наклонился и стал пить по-собачьи, почти одним языком. Разведчики, пораженные этим зрелищем, смотрели на немца молча. А он все лакал и лакал, не обращая на них внимания и видя, наверное, только кружку. Потом откинулся на стенку блиндажа и несколько минут сидел, закрыв глаза. А когда открыл их, они у него горели живым, лихорадочным блеском. Точно совершая чудо, он напыжился, победоносно глянул на разведчиков, без труда поднял кружку и, твердо поднеся ее ко рту, выпил оставшийся спирт залпом. И сразу