За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц
И тогда выступил вперед Бухгалтер:
— Они, товарищ военфельдшер, из одной станицы. Соседи.
Он говорил еще что-то, но Груздев уже не слушал. Взял Булавина за плечи, отодвинул его в сторону и, исподлобья глядя военфельдшеру в лицо, сказал:
— Вы, конечно, увидите Краеву. Передайте ей, что приходил Анатолий. Скажите, жив, здоров и...
Посмотрел в упор, повторил:
— Жив, здоров и... любит ее.
Теперь глаза военфельдшера были широко открытыми. Она неожиданно для него сказала:
— Какой вы, Толя, милый.
И скороговоркой:
— Передам, все передам. И знаете что: приходите вечером. Она должна вернуться.
И сощурила глаза. Но теперь Груздев уже не видел в них насмешки. Просто у нее такая манера: смотреть прищурившись.
— Я приду. Обязательно приду.
Но он не пришел. Вечером капитан Шмелев поставил новую задачу. Теперь полоса наблюдения простиралась всего на полкилометра. Значит, наступление. Когда стемнело, весь взвод был уже в первой траншее.
13
Ночью из верховьев Вислы скатились мягкие волны тумана. Они прихлынули к Сандомиру и тут остановились. Молочная зыбь дышала, как живая, росла, набирала силу, бесшумно выплеснулась на плацдарм, и в ней утонул весь лес — ели и осины, орешник и мачтовые сосны.
Потом волны продвинулись еще дальше — вниз по реке к Пулавам, Магнушеву, Радому и докатились до самой Варшавы... Кипенно-белые, сказочно-причудливые.
Может быть, и в самом деле они были красивыми. Только в ту ночь этого никто не заметил. На лесных просеках ездовые наезжали на пни, крепким словом поминали и небо, и туман, и того, кто придумал такую погоду. Стоя на коленях, они руками шарили под колесами и лишь на ощупь находили колею.
Стрелки в первой траншее до боли в глазах вглядывались во мглу и, ничего не видя, тоже кляли в душе это белое наваждение, так некстати напущенное небом на землю.
— Скажи ты, как вроде наколдовал кто-то.
— А ты перекрести нейтралку, гляди, развеется.
— И то дело.
И крестил стрелок ничейное поле очередями из автомата.
В другой ячейке — свой разговор:
— Плевал я на этот туман. Подморозит, и он свернется.
— Если продержится до утра, считай, что нам не повезло. По такому туману ИЛы не полетят.
— «Юнкерсы» тоже не поднимутся. Так на так и выйдет.
— Не скажи. Это тебе не сорок первый и не сорок второй. У немца авиации теперь меньше. Опять же и передвинуть ее нужно сюда. Нет, не скажи. Не повезло. ИЛы, они как проутюжат, так уж проутюжат. А теперь что ж...
— Значит, артиллерии и танков тебе мало. Мед ему, да еще и ложку. Гранаты и автомат у тебя для чего? Или ты хочешь в атаку сходить так, вроде бы на прогулку, по чистой дорожке?
— Я за то, чтобы меня поддержали. Огнем!
— А ты не беспокойся. Насчет этого в штабах, небось, обдумали. Твое дело — автомат и гранаты. Тут и пораскинь мозгами. А то будешь оглядываться да на небо посматривать: где вы там? Поддержите Васькову штаны. На дядю надейся, а сам не плошай. Тут у каждого свой маневр.
— А ты не учи. У них, знаешь, какие доты?
— Плевал я на ихние доты.
— А это утречком посмотрим.
— Нечего смотреть! Иждивенец!..
— Чего такое? Это почему ж ты меня таким... малолетним словом?! Да я сам сколько дотов блокировал! Десять, а...
— Может, пятнадцать?
— А и пятнадцать! Не считал я их. Иждивенец! Скажет же... Плевал я на доты! И на туман тоже плевал...
— Вот теперь ты мне нравишься. А за это давай табачку.
— А свой где?
— У тебя вроде покрепче.
— У меня всегда... Постой, так он же из одной пачки!
— Из одной, а разный. Бывает! Не веришь?
— Нет, я ничего. Бывает. Бывает, что и слон летает. Держи кисет.
— А ты, может, сухаря погрызешь? Поджаристый, рассыпчатый. Бери!
— Не хочу.
— Бери!
— А ты, я смотрю, агитатор.
— Знали, кого назначали. Жуй, Васьков, да мотай на ус.
* * *
Было далеко за полночь, когда Груздева разбудил капитан Шмелев.
— Возьми еще кого-нибудь, сходим в штаб полка.
Груздев тронул за плечо Кирсанова.
— Собирайся.
Глаза у Кирсанова совсем сонные. Он где-то там, в другом мире. Что ж ему снилось, этому Кирсанову? Спросить — расскажет. Только застесняется, зарумянится. Но все-таки расскажет.
Глаза совсем сонные, а руки знают свое дело. Коротки солдатские сборы: ощупал на ногах обмотки — не раскрутились; подтянул пояс, передвинул на ремне нож, чехлы с дисками, гранатную сумку — все на свое место; взял автомат и готов. И в ближний путь и в дальний. Разве вот еще вещевой мешок. Только разведчики носят их не всегда.
— Пошли.
Туман чуть приподнялся. Через низкий и широкий проем — между мглистой пеленой и землею, — как через гигантскую амбразуру, просматривалось почти все нейтральное поле. Безмолвное, белое, пустынное. Оно доживало свой последний час. Пройдет совсем немного времени, и не станет этого поля. Будет другое — грохочущее и черное.
Но поле останется полем. Оно бесчувственное и вынесет все. Сколько же примут на себя люди, которые пройдут по нему! Живые, остро воспринимающие боль. Но они вынесут. Все вытерпят! Потому, что они не просто люди, — солдаты. И им надо идти в атаку. Непременно надо. Их ничто не остановит. Ничто!
Вот они, в траншее. Не спят не только наблюдатели. Поднялись уже все стрелки. Для них этот час тоже последний — перед боем, перед тяжким испытанием. Об ином не думается. Но он — этот час — может быть последним и в жизни. Может! Только тут не угадаешь. И не нужно растравлять душу. Не нужно! Твой отец не гадал. И братья тоже. Ну, а ты, каков ты? Задумался? Что ж, это нужно понять. Ты тоже солдат и должен делать свое дело. Буднично, просто и исправно. До самой последней минуты. Это и есть жизнь. Когда она кончается, ее называют подвигом. И тогда ты остаешься среди людей. Входишь в вечность. И неважно, если будешь безымянным. Ты тоже не знал всех, кто проложил тебе дорогу. Но ты всегда был им благодарен. И тебе тоже будут отдавать тепло сердец. Если даже не узнают имени. Безымянному и до боли родному...
Возле одного из блиндажей Груздев
