Город ночных птиц - Чухе Ким

– Последние дни и без того выдались тяжелыми. Ты уверена, что хочешь сделать это прямо сейчас? – спрашивает Света. На ней аккуратная черная водолазка, узкие брюки и накидка до бедер того же цвета. Руки в перчатках до локтей цепляются за ручку сумочки, подобно тому, как рыцарь в доспехах придерживает за поводья коня.

– Я, бывало, шпионила за тобой, когда ты шла сюда, – говорю я, пока мы пересекаем старый двор. – Думала, какая ты красивая и шикарная. Ты стала для меня провозвестником другого мира. – Местами бетонные плиты дорожки потрескались, а яблони, росшие по обеим сторонам вдоль нее, уже срубили. И, хотя сегодня не так уж холодно, я машинально обхватываю себя за локти. – Эти дома всегда были неприглядными, но ими теперь, похоже, вообще никто не занимается? – осуждающе заявляю я, когда мы проскальзываем в подъезд через входную дверь, и сразу думаю о собственном лицемерии – ведь я сама возвращаюсь сюда в первый раз за десять с лишним лет.

– Весной их снесут. Большую часть хрущевок уже убрали. Их не так много осталось в городе, – отзывается Света.

Мы молча поднимаемся по лестнице на пятый этаж. Оказавшись у нужной двери, Света вытаскивает из сумочки ключ и отпирает замок. Не сговариваясь, мы некоторое время ждем, пока свежий воздух проникнет в квартиру. Приходится бороться с желанием признаться Свете: «Мне страшно». Она и так все понимает и проходит внутрь первой, и мне лишь остается следовать за ней.

Все точно так, как я помню, только поистрепалось и обветшало. Кружевные занавесочки на кухне стали жесткими и желтыми, как бляшки. Я с ужасом узнаю их компаньонов – ажурные накидки на телевизоре и буфете и салфетки с оборками на старомодной мебели. Меня поражает, что до сих пор цел диван, который стоял у нас дома, сколько я себя помню, – тот самый, на котором я спала первые месяцы после того, как поступила в кордебалет Мариинки. Прежде яркая, но безжизненная зелень бильярдного стола пожухла до смурого цвета гнилых груш. Немного придя в себя после первого потрясения от того, что здесь ничего не изменилось, я замечаю, что кто-то позаботился и убрал вещи, которые так и остались бы на виду: чашки с недопитым чаем, снятый посреди дня свитер, швейный набор.

– Спасибо, что прибиралась здесь, Света, – бормочу я, и она кивает. – Не понимаю, почему она не тратила деньги, которые я посылала ей. Я всегда старалась помогать. – Я сажусь на диван и обхватываю себя руками. – Даже после того, как мы перестали разговаривать. Уверена, что денег у нее было предостаточно.

– Твоя мама была во многом похожа на тебя, – сухо говорит Света. – Гордая. – Она идет к окну и распахивает его настежь, запуская в квартиру порыв осеннего ветра. Затем возвращается и садится рядом.

– Она тебе рассказывала, что между нами произошло? – спрашиваю я.

Света снова кивает. И замечает:

– Боже, из-за тебя мне хочется курить, а я уже сорок лет как бросила. – Мы несколько минут молчим, прежде чем она снова заговаривает: – Ты, скорее всего, думаешь, что мама была несправедлива к тебе – и к Саше. Но ведь правда была на ее стороне. Саша – отвратительный человек. И, если честно, меня это не удивляет. Он всегда казался одним из тех мужчин, которые губят жизни, либо свои, либо чужие. Здесь дело не в эго или таланте. Андрей, Нинин муж, никогда таким не был.

– Света, умоляю тебя, – вздыхаю я, и она смягчается.

– Хорошо, не буду. – Она подскакивает и скоро идет на кухню. – Хочешь чаю?

– Света. – Я плетусь за ней и вижу, как она распахивает дверцу буфета. – Бог с ним, с Андрюшей. То есть мне не все равно… Я хочу знать, каким был Николай.

Свете требуется пара мгновений, чтобы понять, о ком я говорю. Она выдыхает и медленно закрывает дверцу.

– Я с ним никогда не встречалась, думаю, ты и сама об этом догадываешься. Он уже ушел от вас, когда мы подружились с твоей мамой. Все, что мне известно, я знаю со слов Аннушки.

– А фотографий его ты тоже не видела?

Она качает головой.

– С чего твоей матери показывать мне фотографии, которые даже ты не видела? Извини, не могу здесь особо помочь. Но, милая, с чего это ты вдруг вспомнила об отце?

И тогда я рассказываю Свете о встрече с Павлом, об истории, которую он мне поведал, и о том, что хочу найти отца. А для этого мне надо представлять, как он выглядел, и эта квартира – вероятно, единственное место в мире, где может быть его фотография, если она вообще существовала когда-то на свете.

На лице Светы отображаются все стадии шока, удивления, сомнения и решимости, через которые прошла я сама, только у нее на все уходит несколько минут, а не несколько дней. Она говорит, что займется гостиной и кухней – странное место для хранения памятных вещей, но, если подумать, кухня служила маме кабинетом.

Мне достается спальня с тяжелым шкафом и комодом, которые кажутся мне в равной мере многообещающими. Они забиты старыми выцветшими футболками и брюками, которые от постоянной стирки потеряли форму. По большей части все эти вещи мне незнакомы. Я практически не видела маму после того, как уехала из дома. Но я узнаю́ запах. Я пробегаю пальцами по ткани и, закрывая глаза, чувствую, будто мы с мамой лежим в постели, а ее рука гладит меня по голове. Меня переполняет глубокий страх перед ней и столь же глубокое желание порадовать ее. И это такая всепоглощающая любовь – от меня до мамы и от мамы до меня, – что она сносит все на своем пути, подобно свету звезд. Я прячу лицо в изъеденные молью свитера и позволяю им впитать мои слезы. Неожиданно меня захватывают воспоминания, которые я многие годы прятала подальше. После того как Света объявила, что меня приняли в Вагановку, я выбежала из академии. Мама, низенькая, мягкая, круглая, стояла на солнцепеке с необычайно мрачным видом – притом что она надела светло-голубое платье, выглядела она как бурая медведица. Лицо ее было красным и влажным, и даже в таком юном возрасте сердце кольнуло, когда я поняла, сколько же она прождала меня на жаре. Я обхватила ее за талию и крикнула: «Я поступила, я сделала это ради тебя!» А потом мы ели у киоска стаканчики мороженого. У