Город ночных птиц - Чухе Ким
После катастрофического интервью и последовавшего медийного скандала Саша ушел в отпуск на семь месяцев. Лоран изначально предлагал ему взять передышку всего на четыре месяца, и если бы Саша хранил молчание, то это бы сработало. Ажиотаж поутих уже через несколько недель после печально известного интервью. Американцы не особенно хорошо разбирались в ситуации и практически не интересовались Крымом. Однако в апреле, когда ситуация в Донецке и Луганске ухудшилась, Саша посчитал необходимым заявить в другом интервью что-то по поводу того, что он «поддерживает братьев из Донбасса». В августе конфликт перешел в острую фазу. Европейцы и в особенности американцы, которые в девяти из десяти случаев не могли отыскать Крым на карте мира, забили тревогу. Схожие реакции демонстрировали российские и украинские танцовщики из нашего окружения, которые первоначально были слишком шокированы, чтобы ощущать какие-либо иные эмоции. Мы были друг другу близкими и родными, учились в школах и работали в компаниях по обе стороны границ. Когда стало понятно, что конфликт продлится дольше нескольких недель, линии обороны стали возводиться и между артистами.
С российской стороны директор Большого театра Михаил Алыпов поддержал действия властей. Ольга Зеленко – прима-балерина Большого, но выпускница Киевского хореографического училища с украинскими корнями и украинской фамилией – подписала публичное письмо в пользу действий России в Крыму. Я сразу же вспомнила те летние выходные, когда Саша, Дмитрий и я побывали у нее на даче: квас на веранде, надменная серая кошка, Алексей Аркадьевич с кустами роз, завтрак из расписных керамических мисок. После той поездки едва заметная оттепель, наметившаяся между мной и Ольгой, снова сошла на нет. Нам не суждено было стать подругами. Однако я больше не могла недолюбливать ее, потому что гораздо тяжелее испытывать неприязнь к кому-то, кто тебя накормил тем, что сам вырастил, и приютил на ночь. Или к тому, кто позволил увидеть себя с уязвимой стороны. Сомневаюсь, что Алексей Аркадьевич был солидарен с женой.
Мои мысли унеслись к другому важному украинцу в моей жизни: Сереже. Я очень долго не вспоминала о нем и не связывалась с ним – и не потому, что он причинил мне боль, а потому, что боль ему причинила я. Осознавая это, с возрастом я чувствовала все больший стыд. Я не находила в себе храбрости позвонить или написать ему, спросить, как дела, что он думает обо всем этом. Мы даже с Ниной не поддерживали связи. После моей помолвки мы больше не переписывались. Тот единственный раз, когда я осмелилась заглянуть к ней в социалки, все, что я увидела, сводилось к коллекции со вкусом отобранных фотографий с выступлений и в окружении детей. Все буднично. Это меня не удивило. Сама идея комментировать происходящее просто не возникла бы у нее в голове, как, впрочем, и в моей. За годы учебы и совместной работы мы никогда не заговаривали о политике.
Большинство артистов довольствовались тем, что оставались вне повестки. Россия – ее язык, леса и поляны, реки и озера, многовековые столицы, стихи, молитвы, Толстой, Гоголь, Булгаков, Чайковский, Прокофьев, Ахматова, Маяковский, Пастернак, белые ночи, лета и зимы, семьи, дачи и прежде всего балет – взрастила нас и даровала нам смысл жизни. Я любила этот край и знала, что мое место здесь, в театре. И если что-то было не так, то подобным образом обстояли дела и в любой другой стране. Я не ощущала насущной необходимости вовлекаться в политику – вплоть до того момента.
По мере развития конфликта на Сашу обрушились нешуточные угрозы расправы. Поначалу это сбивало его с толку: Сашу раньше никто и никогда открыто не ненавидел. Более того, Саша считал, что не погрешил против правды в своих заявлениях.
– Если бы кто-нибудь внимательно прочитал, что я сказал, или узнал, что я на четверть украинец по матери, то не изображал бы меня убийцей, – замечал он. – Вроде бы Запад – эталон свободы слова.
Даже я не избежала критики. Как и Саша, я покидала квартиру в солнечных очках и головных уборах и перенаправляла всю почту в администрацию Парижской оперы. Остальные танцовщики – коллеги, к которым я всегда относилась доброжелательно и почтительно, – натянуто улыбались мне или замолкали при моем появлении. Всегда добросердечный Фархад отправил мне длинное сообщение о том, что слова Саши задели его за живое. Саша поддержал Россию, а значит, по его мнению, выступил за преступления против человечества. Будучи Сашиной невестой, я навсегда потеряла его уважение и дружбу, писал Фархад. Мои отчаянные попытки связаться с ним остались без ответа, и я предположила, что Фархад уже заблокировал мой номер. Это ранило меня гораздо сильнее, чем остальные новости. Я не знала, получится ли у меня проявить себя с лучшей стороны в такой ситуации, но все равно ощущала себя виноватой.
– Вот что ты наделал, – сказала я, тряся телефоном перед лицом Саши.
Он отозвался, что ему плевать на моего «американского татарского друга» и на то, что тот думает о его взглядах. Саша оказался абсолютно негибким, и меня потрясла его самоуверенность. Впрочем, все изменилось, когда я застала его за разговором с родными.
– Почти все уехали из деревни. – До меня донесся приглушенный голос Сашиного дедушки. – Молодые пошли воевать, а женщины и дети по большей части уехали туда, где безопаснее.
– Но они же не будут нападать на своих? – взволнованно спросил Саша.
– Почту разбомбили. И электричество обрубили, – ответил дедушка.
– Дедушка, надо уезжать, – взмолился Саша. – Деньги нужны? Я переведу.
– А в поле кто работать будет? За садом кто присмотрит? Наша буренка уже на последнем издыхании. Ветеринар осмотрел ее перед эвакуацией, сказал, что переезда она не выдержит. А еще же пчелы… Я их не брошу, – отозвался дед. – Пока что топлива достаточно, и я могу зарядить телефон и уехать, если потребуется. Мы слишком старые, чтобы покидать дом.
После этого разговора Саша наконец-то прекратил оправдывать себя. Когда я возвращалась домой, он уходил в спальню. Когда я предлагала поужинать, он говорил, что уже поел. Ни он, ни я не заговаривали о том, чтобы разойтись. Мне хотелось сохранить наши отношения, но иногда я задавалась вопросом, не пытался ли Саша вынудить меня первой порвать с ним. Чаще всего он меня не слушал, когда я пыталась поговорить, а если и слушал, то держался отчужденно или
