Мои друзья - Хишам Матар

Было ли тому причиной ощущение приключения от пребывания в новом городе, или благое намерение заботиться о Ране, или неуловимое чувство победы, когда одержал верх в иммигрантской игре, которую я вел с незнакомцем за стойкой, но настроение мое улучшилось. Как-то днем, придя в больницу, я обменялся обычными приветствиями с медсестрами, а потом принялся подшучивать над ними.

– Знаете, обстановочка у вас мрачноватая. И вообще, дамы, взгляните на свои наряды. Вам определенно следует расширить палитру. Предлагаю поднять бунт.

Они засмеялись.

– А палаты! – не унимался я. – Может, организовать мини-бар? Да бога ради, заведите рояль. На худой конец хотя бы телевизор и видеомагнитофон.

Пару часов спустя раздался стук в дверь и две розовощекие медсестры вкатили в палату столик. На котором стояли телевизор и видеомагнитофон. Рана разрыдалась от радости, чем удивила меня. Медсестры подскочили к ней и заключили в объятия.

Я отправился во «Фнак», магазин, который посоветовала одна из сестер, купить фильмы. Сначала я собирался приобрести что-то новое, но потом вспомнил Эдинбург и нашел старую классику, которую мы смотрели вместе. «Каирский вокзал», «Затмение», «Карманник» и – чудом отыскал – любимый фильм Раны, «Путешествие в Италию», который она тогда считала вообще идеальным фильмом всех времен. «Будь он зданием, – говорила она, – это было бы скромное, но выдающееся сооружение, на которое едва ли обратят внимание те, кто никогда не смотрит по-настоящему».

Я помнил сцену, когда супружеская пара в исполнении Ингрид Бергман и Джорджа Сандерса, приехав в Неаполь, осознаёт, что из их совместной жизни ушла любовь, их везут на раскопки в Помпеи, там они присутствуют при обнаружении отпечатка тел пары, погребенной в пепле почти две тысячи лет назад, когда случилось извержение Везувия и влюбленные остались там, навеки обнимая друг друга. Ничто не будет прежним после такого.

Стоя в очереди в кассу, я задумался, не изменилось ли отношение Раны к «Путешествию в Италию», смотрела ли она этот фильм за минувшие одиннадцать лет. Потом попытался представить, где потом окажутся эти видеокассеты из моей корзины, в чьем доме? Они были слишком громоздки, чтобы везти их в Бейрут или в Лондон. Скорее всего, очутятся в парижской комиссионке, где их купят люди, которые никогда не узнают, при каких обстоятельствах были приобретены эти кассеты прежним владельцем. Я расплатился и, выйдя на улицу, сжимая в руке пакет с кассетами, ощутил совершенно детский восторг. Я улыбался каждому прохожему. Я чувствовал такую любовь к Ране и такое неистовое желание, чтобы они с Хайдером были счастливы. Она не права, думал я, что брак имеет предел. И даже если и права и границы существуют, с ними никогда не следует смиряться. По пути я заглянул в булочную и купил большую коробку пирожных для медсестер.

59

Несколько дней мы провалялись бок о бок на больничной койке, смотрели кино. Рана часто засыпала, а проснувшись, просила меня пересказать, что она пропустила. Это стало нашей дежурной шуткой. «Что случилось, что случилось?» – спрашивала она, а я отвечал – только для того, чтобы вся сцена повторилась несколькими минутами позже. Порой я приглушал звук и прислушивался к ее глубокому дыханию. Она постепенно слабела. Мы были одни и далеко, как будто прятались в больнице в чужой стране, где никого не знали и едва владели языком.

– Вот как это выглядит, – сказала она доктору в тот вечер. – Дожидаться дня дуэли.

– Но, мадам, – возразил он, – мы не будем драться.

– Вы, доктор, не будете.

И вот день настал. Рана, не давая никаких инструкций насчет того, что сказать, вручила мне номер телефона Хайдера. Потом доктор отвел меня в сторонку и предупредил, что операция продлится несколько часов.

– Как минимум пять. – Голос его звучал одновременно встревоженно и предвкушающе-нетерпеливо.

Я хотел было уйти, но не смог. Собственно, я почти не вставал с кресла в пустой комнате ожидания. Воспоминания о моих собственных днях в больнице вернулись ко мне. Особенно одна деталь. Я ведь почти забыл о ней. Про сон, который мне снился сразу после операции. Как будто я собираюсь перейти через дорогу и едва не попадаю под машину. Я мгновенно просыпаюсь и говорю себе, что в следующий раз нужно посмотреть в обе стороны. Но всякий раз повторяется одно и то же. Это было настолько мучительно, что я почти не мог спать. Я рассказал сестре Клемент, что у меня навязчивый кошмар.

– Как будто вы переходите через дорогу? – уточнила она. – Ступаете на мостовую и едва уворачиваетесь от машины, верно?

– Точно, – удивился я. – Откуда вы знаете?

Ее позабавило мое изумление.

– Это болеутоляющие, дорогой мой. Типичное побочное действие. Мы подберем другое лекарство, и вы будете в полном порядке.

Доктор Раны появился семь часов спустя.

– Операция прошла очень хорошо. Как мы и надеялись. Теперь начинается критический период. Несколько дней она проведет в палате интенсивной терапии. Вам нельзя будет с ней видеться, но не беспокойтесь, я доволен тем, как все прошло.

Я поблагодарил и, не удержавшись, обнял доктора.

60

Только оказавшись на улице, я заметил, что меня трясет. Город окутывала ночная пелена. Мягкий янтарный свет струился из кафе и ресторанов, теплый и гостеприимный. Чувственный голод забурлил вдруг во мне. Хотелось выпить, поесть и лечь обнаженным с кем-нибудь, дабы сжечь или сломить нечто внутри меня.

Спустя несколько часов я возвращался в отель, а мир вокруг слегка вращался и мостовая слегка пружинила, как трамплин. Я был измотан, пристыжен и помыслить не мог, чтобы лечь спать. Я глубоко вдыхал, стремясь прочистить ноздри свежим воздухом. Проститутка, с которой я провел время, была марокканкой. Она безошибочно точно произнесла мое имя, а потом сказала:

– Я знаю, что это не твое настоящее имя. – Она не считает странным, сказала она, что я хотел просто полежать рядом и ничего больше. – Ты милый, – сказала она, и мне сразу стало грустно лежать рядом, вдыхать запах ее пота и пота других людей. Я прикинул, что ей тоже ближе к тридцати. Я обнимал ее сзади, ее голова и растрепанные волосы покоились на моей руке. Я разглядывал ее затылок, слабо пульсирующую венку на шее.

– Думай что хочешь, – сказал я, – но Халед – это мое настоящее имя.

Через несколько минут – а может, и час – она толкнула меня, разбудив, глаза уставились на мой шрам. Она что, до сих пор его не замечала? Я оделся,