Мои друзья - Хишам Матар

– Надеюсь, вам понравится пребывание у нас, – сказал он, протягивая ключи от номера.

В его английском слышался небольшой ирландский акцент.

– Благодарю, – сказал я. – А как вас зовут?

– Сэм, – чуть улыбнулся он.

И это мне тоже было известно: стыд от того, что скрываешь собственное происхождение, и бесстыдство, которое становится нашей защитой. Я поблагодарил его и почувствовал искушение сказать больше, раскрыть часть своих планов. И потому, хотя уже прикинул маршрут по карте, я спросил его, как добраться до больницы.

– И, знаете, – уточнил я. – я бы не хотел пользоваться метро.

– В таком случае c’est une belle promenade[35].

Французский, казалось, здесь был умышленным, заменителем того языка-призрака, общего, как прекрасно мы понимали, для нас обоих.

– Я не говорю по-французски.

– О, простите, – поправился он. – Прогулка, сэр, это великолепная мысль. Минут сорок, не более. По пути пара симпатичных кафе, если вдруг пожелаете.

Да, акцент определенно ирландский. Я поблагодарил еще раз и поднялся в свой номер. Мне было несколько не по себе от перспективы спать на незнакомой кровати – на кровати, которая, на сколько бы ночей я тут ни задержался, никогда не станет моей. «Сэм», – думал я, интересно, что за имя скрывается за этим. Но следом поверхностные суждения затихли и возникла та магическая тишина, которая лишь изредка открывается внутри нас, когда рассеянные блуждания мыслей замирают, словно мы случайно и совершенно неожиданно освободились от своих мыслительных привычек. Я вдруг обнаружил, что мне ужасно нравится непроницаемость этого человека. Откуда тогда такая подозрительность к тому, что скрыто, удивлялся я, если непрозрачность доставляет удовольствие? Разве наблюдение за одетым человеком не более поучительно, чем за обнаженным?

Комната оказалась маленькой и скромно обставленной, с большим окном, выходящим на соседнее здание. Некоторые из окон в доме напротив были зашторены, некоторые нет, а иные, как и мое, распахнуты. Через них можно было рассмотреть кухню, спальню, стол с пустой тарелкой на нем. Может, если повезет, подумал я, смогу застать кого-нибудь врасплох – спящим или читающим книгу, или парочку в обнимку, или сидящих тихонько вместе, слушающих музыку, звук которой до меня не доносится. Я принял душ, побрился, переоделся в свежее.

– Приятной прогулки, мсье Халед, – пожелал мне Сэм, когда я протянул ключи.

57

В больнице сообщили, что ожидают прибытия Раны с минуты на минуту и что я могу подождать в ее палате. Сестра, проводившая меня, двигалась слегка бочком, из-за чего походка выглядела одновременно почтительной и робкой. Чуть позже появился знаменитый хирург, представился. Глядя на пустую кровать, поинтересовался, какие отношения связывают меня с пациенткой.

– Она мой друг, – сказал я.

Он чуть улыбнулся.

– Мадам Ламессе уже прибыла, – сообщил он. – Она как раз заканчивает оформление.

Он вышел, а я остался стоять у окна. С видом на переулок. Можно вообразить, что вы в гостинице. Спустя несколько минут из коридора донесся голос медсестры. Дверь отворилась, и вошла Рана. Увидев меня, она заулыбалась. Мы обнялись.

– Спасибо, – прошептала она мне прямо в ухо.

Сестра велела Ране переодеться и вышла, тихонько прикрыв за собой дверь.

– Здесь лучше, чем я думала. – Рана оглядела комнату.

– И у тебя отличный вид на тихую улочку, – добавил я.

– Кому нужен «Ритц»?

Я вышел, чтобы она могла переодеться и устроиться. Медленно спустился по лестнице. Что, если она не выживет, подумал я, или случатся серьезные осложнения и она не сможет ходить, говорить или ослепнет? Подобные страхи терзали меня все время, пока она лежала в больнице. Я нашел лавочку на углу и купил чипсов, печенья, воды в бутылках. Когда я вернулся, она уже переоделась в больничный нежно-голубой халат и забралась под одеяло. Она казалась такой маленькой. Спросила, как я.

– Очень рад встретиться с тобой, – ответил я.

Мы разговаривали о Париже, о погоде, о новом ресторане, про который она прочитала в журнале в самолете.

– Давай сходим, когда все закончится, – предложила Рана.

– Обязательно, – согласился я. Помолчав, я спросил: – Уверена, что не хочешь рассказать родным?

– На сто процентов. Скоро все закончится. Максимум через пару недель.

– Они ничего не заподозрят?

– Скажу, что работа затянулась. В любом случае нам с Хайдером неплохо побыть порознь. Он понимает, что я что-то скрываю. Скрывать – это вообще трудно. Приходится следить за собой, даже за тем, как ходишь, ешь или спишь. А я ведь ужасно неловкая – тебе это известно, – ужасно неловкая лгунья. Раньше я плохо врала, потому что не умела, а сейчас – потому что умею слишком хорошо. Я вышла замуж по любви, но даже у нее есть пределы. У всех браков есть предел. Секрет в том, чтобы знать, где он, этот предел. Дело не в том, что я не хочу волновать его, волновать родителей и вообще всех остальных, просто я этого не вынесу.

Она замолчала и подождала, пока лицо вновь станет спокойным.

– В самолете, когда мы летели над морем, я вспомнила, как в школе нам внушали эти лозунги, что ты, мол, часть организма, часть целого – твоей семьи, твоей страны, арабского мира, человеческой расы. Помнишь?

– Ага.

– Если ты здоров, говорили нам, тогда и остальной организм здоров. Тогда я думала: ну что за глупость, но сейчас чувствую именно так.

Глаза ее наполнились слезами. Я молчал. Ты должен помочь ей, говорил я себе. Поэтому она тебя и выбрала. Не подведи ее.

– Делай что хочешь, – сказала она, и лицо ее было сейчас очень серьезным и искренним. – Только не приноси цветов.

Я расхохотался, и она вместе со мной.

– Разумеется, принесу. Ты любишь цветы.

– В больницах – нет.

– Я принесу цветы.

58

Перед операцией нужно было сдать множество анализов. На это ушло несколько дней. Я приходил к Ране сразу после обеда и оставался до вечера. И всякий раз, выходя из отеля или возвращаясь, я видел Сэма. Он всегда был на месте. Мы все так же лишь коротко приветствовали друг друга, и всегда по-английски.

– Иду обратно в больницу, – иногда добавлял я, надеясь спровоцировать любопытство или дежурную любезность.

Он ни разу не купился. Но с каждым днем воздух вокруг него словно сгущался. Он уже не оглядывал маленький вестибюль, который в момент моего приезда казался его личным владением, но теперь я часто заставал его сидящим с опущенной головой, лоб лежит на ладонях, поглощенным, как я предполагал, чтением книги. Но когда я подходил ближе, то видел, что он смотрит в