Мои друзья - Хишам Матар
В наступившем молчании я слышал его дыхание, и оно звучало устало. Дальше мы пошли медленнее.
– Но ты замечаешь, что только что произошло? – задумчиво произнес он, и вся ирония из голоса улетучилась. – Вот так и наша страна. Разбитая ваза на южных берегах Средиземного моря. В тот момент, когда свет падает на нее, он отражается в другом месте. Мы начали с Дерны, а закончили англичанкой, летающей на цеппелине.
– Да, – сказал я, не зная зачем, разве что поощрить смену интонации.
– Лучше быть благодарным. «Боже, покрой грехи наши», как говорят старики. Простая, избитая молитва. Но сколько в ней незатейливой мудрости. Своего рода философия. Мне нравится, какая она скромная. В том смысле, что могли бы просить: «Боже, сотри наши грехи». Вот это было бы дерзновенно. Но «покрой» лучше. Предполагается, что прожить жизнь означает совершать грехи, что никто не идеален и уж точно никто не безгрешен. Даже ты и я.
Он замолчал, а я слушал, как стучат его каблуки по асфальту. Мои шаги звучали потише и не в ногу.
– Летбридж, – внезапно выпалил он. – Вот какая она была. Девичья фамилия Грейс. – Он, кажется, был доволен. Свернул на тихую улочку, которая заканчивалась маленькой площадью, на которой не было ничего, кроме единственного кафе. – Гляди-ка, – сказал он, – открыто.
61
Многочисленные столики, все пустые, окружали маленькое кафе. Площадь была абсолютно безлюдна и производила впечатление временной декорации. Почти наступила полночь. Сэм выбрал столик с краю, вынудив официанта, заметившего нас, проделать самый долгий путь. Он заказал для нас обоих горячий шоколад и воду, а когда официант уже отходил, попросил еще коробок спичек. Из короткого обмена фразами было ясно, что эти двое знакомы, хотя старательно скрывают свое знакомство. Сэм молчал. Сейчас, когда мы сидели лицом к лицу, энтузиазм, или что там заставляло его непрерывно болтать, покинул его.
– Вы ливиец, – сказал я, но вышло как-то неуверенно. Что-то среднее между вопросом и утверждением.
– Прошу, – устало проговорил он, – не надо этих игр. – Затем, усаживаясь поудобнее, бросил взгляд на окна в здании позади. Там не было ни малейшего движения.
Что движет этими рядовыми, думал я, безымянными людьми, которых мы называем исполнителями? Я вспомнил лицо своего учителя, когда мне было девять. В коридоре загрохотали тяжелые шаги. Двое мужчин ворвались в класс. Они ударили и повалили его. Только когда его поволокли наружу, и вся спина у него была белая от мела со школьной доски, некоторые из нас начали плакать. Что потрясло меня больше всего, что не давало мне уснуть той ночью, так это досада и скука на лицах, когда эти люди занимались своим делом. С тех пор политическое насилие связано для меня со скукой и раздражением. И я узнал эти чувства на лицах тех троих в окне посольства, тех, кто перевернул мою жизнь.
И сейчас, сидя на пустой площади напротив Сэма, который мог быть моим врагом, а мог и не быть и который явно имел точно такие же опасения насчет меня, я был в полной власти чувства досады и нетерпения. Теперь я думал, что как бы ни пугала перспектива быть похищенным, это единственное рациональное следствие того дня, когда меня ранили. И я почувствовал, как все это время ждал – больше десяти лет, – когда же круг замкнется.
Я вспомнил человека из телевизора, который обмочился на допросе. Сэм погасил сигарету и тут же закурил новую, нога его непрерывно покачивалась. Официант принес наш заказ, встряхнул над ухом коробок спичек и положил его перед Сэмом.
– Попробуй, – предложил Сэм, хватая свою чашку.
Я сделал глоток.
– Не слишком горько?
Я помотал головой.
– Как ты меня нашел? – спросил он и тут же поправился: – В смысле, отель?
– Через туристическое агентство, – сказал я. – Выбрал его, потому что дешево и не очень далеко от больницы. Моя подруга больна. Опухоль мозга. Сегодня они вскрывали ее голову. – Я слышал, что говорю все громче и громче. – Не знаю, за кого вы меня приняли или за кого, по вашему мнению, принял вас я, но мне не в чем объясняться и не за что извиняться. Вы видели мой паспорт и знаете мое имя. Халед Абд аль Хади, сын Устаза[38] Камаля Абд аль Хади.
Имя отца, прозвучавшее вслух, смутило и одновременно успокоило меня.
– Камаль Абд аль Хади, – пробормотал он под нос, без формального префикса, как будто они с моим отцом были хорошо знакомы. – Это не тот, что директор школы?
И тут атмосфера переменилась. Бенгази – маленький город, и неудивительно, что человек оттуда мог слышать имя моего отца, но уверенность, с которой был задан вопрос, подсказывала, что он уже знал ответ. В то же время его сомнения, или волнение, или что там вынуждало его нервно болтать по пути сюда, никуда не делись.
– Твоя семья из Старого города, да? – уточнил он. – Никогда не встречался с твоим отцом. У него хорошая репутация. Золотое имя, как говорили в старину.
– Он лучший человек из всех, кого я знаю, – сказал я. – Все мои недостатки только мои и больше ничьи.
Взгляд его стал очень пристальным, молчание затянулось.
– Ты не спрашивал, но я расскажу. Я тоже из Бенгази. Тоже из самого сердца города. Из того же района. Мы, возможно, были соседями. Я называю себя Сэм. Так проще, – с крайней неохотой выдавил он. – На самом деле меня зовут Хосам, Хосам Раджаб Зова. Я говорю это только потому, что, подозреваю, ты и так уже знаешь.
Площадь мгновенно переменилась. Пространство между нами – моя рука, лежащая на столе, сам стол, мокрые булыжники, здания вокруг, черное небо над головой – все сделалось неопределенным, текучим. Я не прикасался к сигаретам одиннадцать лет, с тех пор как легкое было повреждено, но сейчас каждая клеточка моего тела рвалась закурить. Я рассмеялся. Его это ошеломило.
– Простите, – пробормотал я. – Даже не представлял… Даже за миллион лет…
Он чуть расслабился, и только в этот момент я понял, насколько он был напуган.
– Можно сигарету? – попросил я и, не дожидаясь ответа, потянулся к пачке.
Он чиркнул спичкой, и пламя горело ровно и спокойно, но мы оба потянулись прикрыть его ладонями. Пальцы у него оказались ледяными. Они чуть подрагивали, словно внутри них работал моторчик. И я видел, что он тоже не отрывает
