Мои друзья - Хишам Матар

Она обручилась с графическим дизайнером из Иордании. Его звали Хайдер, и как-то раз он приехал вместе с ней в Лондон. Сначала он немного нервничал, и поэтому я тоже заволновался, но постепенно напряжение спало, и, уходя, я уже считал его порядочным и надежным парнем. Рана смотрела на него как будто одновременно смущенно и гордо. А когда она рассказывала что-нибудь, морщины на его лице разглаживались и пропадали. Помню, как подумал, что, должно быть, это и означает быть влюбленным. Любовь как место отдохновения. Они назначили дату свадьбы и настаивали, что я должен приехать в Бейрут.

– Мы не примем ответа «нет», – сказал Хайдер.

– Ты будешь моим шафером, – сказала Рана.

Я заверил, что приеду, и постарался не обращать внимания на сомнение в ее взгляде. Когда я не приехал, она ужасно рассердилась.

Они поженились в 1993-м. На следующий год Рана появилась в Лондоне одна. Предложила встретиться за ужином у нее в отеле. Рана выглядела чем-то озабоченной, ее дважды вызывали к телефону у стойки администратора.

– Проблемы с работой, – объяснила она. – Нужно быть на связи.

Когда я спросил про Хайдера, она улыбнулась и сказала, что все в порядке. Я проводил ее до лифта, и, уже нажав кнопку вызова, она сказала:

– Я прохожу некоторое медицинское обследование. – И, прежде чем двери закрылись, добавила: – Ничего серьезного.

Годом позже, в 1995-м, через одиннадцать лет после того, как меня ранили, Рана позвонила и попросила меня приехать к ней в Париж. Она собиралась туда на лечение. И больше ничего рассказывать не захотела. Но потом все же призналась:

– Это операция на мозге. Других вариантов у меня нет. Лечение здесь не помогло. Я приняла решение. И никаких отговорок у тебя нет, сейчас лето, учебный год закончен, а между Лондоном и Парижем теперь ходит поезд. Кроме того, я не просто хочу, чтобы ты приехал, – ты мне необходим.

– Я приеду, – пообещал я. – Когда вы с Хайдером прилетаете?

– Хайдера не будет. Никто не знает. Я просто не смогла бы этого вынести. Мой врач помог убедить Хайдера и родителей, что я поправляюсь. Я сказала, что еду в Париж на встречу с клиентом.

– Ты должна рассказать им.

– Справляться со страхами других людей – совсем другое дело. Я подумала, что именно ты это поймешь.

56

Эта поездка столкнула меня лицом к лицу с Хосамом Зова, писателем, который отбросил столь длинную тень на мою жизнь.

Отель я выбрал в основном из-за расположения – не настолько близко к больнице, чтобы бесконечно мотаться туда-сюда, но не более чем в получасе ходьбы – и умеренной цены, поскольку боялся, что придется задержаться в Париже на некоторое время. Я сел в поезд – тот самый поезд, которым сейчас уехал Хосам. Всю дорогу я думал о Ране, которая в тот же день вылетала из Бейрута, вложив свою маленькую ложь в уши тех, кого она любила больше всех на свете. Мысли о ней погрузили меня в мрачное настроение и, вкупе с тревогой по поводу путешествия, выхода за рамки моей привычной повседневной жизни, удерживали у окна. Я наблюдал, как поезд выполз за пределы Лондона, потянулся в Суррей, затем в Кент. Я поднялся со своего места и встал в тамбуре между вагонами, куда время от времени доносилось пение птиц. А потом мы нырнули в тоннель под морем. Прошло минут двадцать, прежде чем локомотив пополз вверх. Когда мы оказались на поверхности, свет стал огромным, всеобъемлющим, мягким и ярким. Он заполнил все пространство между землей и небом. Пейзажи напоминали Англию, но свет подсказывал, что это другая страна. А потом, словно ключ скользнул в замок, поезд въехал в Париж.

Самолет Раны должен был приземлиться примерно через два часа. Я представил, как она сидит в кресле, увидел ее прекрасную голову с густыми черными волосами, как она летит навстречу скальпелю француза, знаменитого хирурга, которого ей настойчиво рекомендовал рассудительный ливанский врач – единственный человек, помимо меня, знавший правду.

На Северном вокзале я не захотел спускаться в метро. Вместо этого пошел пешком, и люди вокруг, цвета, круговорот жизни, эта своеобразная визитная карточка, которую каждый город создает сам и каким-то образом сохраняет, – все это создавало впечатление, будто я попал на представление.

Человек за стойкой регистрации в моем отеле показался знакомым. Но разве такое возможно? Разве можно узнать человека, опираясь только на книгу рассказов, прочитанную больше десяти лет назад, и услышав его голос лишь однажды, в одном коротком «Да» в радиоинтервью на Би-би-си? Помню, как Генри однажды говорил мне, что в прозе писателя, в звуках и ритмах его синтаксиса «заложена внутренняя логика человека». Как бы то ни было, но именно это я ощутил при входе в вестибюль отеля, и ощущение поразило меня своей абсолютной определенностью – сидящий за стойкой незнакомец мне каким-то образом знаком.

– Добро пожаловать, господин… – произнес он по-английски, листая мой британский паспорт, – господин Халед Абд аль Хади.

Он идеально правильно произнес имя. В его акценте звучали едва заметные нотки утонченности, свойственные образованным североафриканцам. И, учитывая, что дело происходило в Париже, я предположил, что он из какой-нибудь бывшей французской колонии – Алжира, Туниса или Марокко. Мне эти игры были знакомы: он не спросит, откуда я, и я буду придерживаться той же линии. Кто первый моргнет, проиграл. Иммигрантский тест на выдержку, скорее всего древний, поскольку инстинкт оставаться незамеченным, скрывать себя должен быть древним, как само время, древним, как изгнание, древним, как Адам и Ева, изгнанные из Эдема и сброшенные на землю, когда они обречены были жить по другую сторону пустой планеты. Я считал себя достаточно ловким в этом умении – вообще-то исключительно ловким, – но он был старше и не только казался более опытным, но выглядел как человек, который за отведенное ему время успел прожить больше прочих. Мне было двадцать девять, а он, наверное, лет на десять-пятнадцать старше, хотя на самом деле оказалось, что всего на шесть. Губы вытянуты в ровную линию, ни намека на улыбку или недовольство. Кожа по краям рта чуть бледнее. Возможно, давным-давно там был ожог. Шрам гребнем тянулся через обе щеки. Словно транслируя силу, самообладание и еще нечто, за пределами досягаемого – решимость человека, находящегося в бегах. Все лицо фиксировалось глазами, взглядом, который властно удерживал вас. Два глубоких колодца. Как