Мои друзья - Хишам Матар

В автобусе по пути домой мама с Суад дразнили нас по поводу нашей внезапной близости.

– Вот так оставишь их на полдня, и теперь они только и делают, что перешептываются друг с другом, – смеялась мама. – Что с вами такое? Что вы там замышляете?

Ночью я просыпался несколько раз, но лежал не шелохнувшись. Ко мне вернулись детские страхи. Я замирал, прислушивался к тишине и знал, что отец тоже не спит. Когда нервное возбуждение миновало и я выдохся, то подумал, что больше ничего не могу с этим поделать. Ничего не могу сказать, ничего не могу дать и ничего не могу вернуть.

В оставшиеся дни отец был все так же внимателен, нежен и ласков. По пути в аэропорт его рука все время тянулась к моей, держала меня под локоть, сжимала плечо. Когда мы обнялись на прощанье, он стиснул меня так сильно, что я едва мог дышать.

– Никогда не забывай, что я тебе сказал.

– И что же это? – поинтересовалась мама.

– Это тебя не касается, – ответил он. – Это наше дело, мое и моего сына.

Вечером я поехал к Ханне. Дух семьи окружал меня – их запахи пропитали мою одежду, мои волосы, – и я хотел быть с ней, прежде чем этот дух развеется. Я рассказал о приезде родных, о том, что мы делали вместе, какие блюда они мне готовили, о наших полуночных разговорах в темноте. Больше всего ее позабавило то, что мы все спали в одной комнате. Я рассказал ей, что последние несколько дней у меня щеки ныли от улыбок.

– Как бы я хотела познакомиться с ними, – сказала она.

– Познакомишься. В следующий раз, – пообещал я.

54

На Рождество Ханна пригласила меня к своим родителям в Илинг. Это было большое семейное сборище, включавшее парочку тетушек и дядюшек и несколько кузенов. У нее был старший брат, и он тоже приехал. Его звали Генри. А родителей – Дэвид и Стефани, но все звали их Дэйв и Стеф. Судя по их поведению, Ханна рассказала про стрельбу и ранение. Мне было все равно. Генри служил в армии и участвовал в Фолклендской войне. Осознание того, что мы оба имели дело с пулями, установило между нами молчаливую близость. Несколько младших членов семьи высыпали в сад, болтали и курили в темноте. Когда я подошел, они затихли, как делают люди, когда хотят послушать вас. Мы с Ханной оставались, пока все гости не разошлись. Помогли навести порядок. Мы с ее отцом дежурили у кухонной раковины. Я подавал чистую тарелку, он тщательно вытирал и готовился принять следующую. На заднем плане уютно и мирно играл Джон Колтрейн.

Когда все было прибрано, Дэйв настоял, чтобы мы задержались выпить еще по стаканчику. Стеф поставила чайник и спросила, не хочет ли кто-нибудь ромашкового чаю. Дэйв приглушил Колтрейна, налил три маленькие порции виски. Он расспрашивал о родителях. Я отвечал, но коротко, потому что не хотел тогда говорить о них. Ханна рассказала про наш дом в Бенгази, описав его с удивительной точностью.

– Я бы хотела побывать там когда-нибудь, – сказала она, и ее отец с матерью переглянулись. Потом она рассказала, что когда мои родители с сестрой приезжали в гости, мы все спали в одной комнате.

– Как мило, – сказала Стеф, а Дэйв улыбнулся.

В ту ночь Ханна ночевала у меня. Мы болтали и смеялись всю дорогу до дома. Но в постели, когда я погасил свет, настроение изменилось. Она молчала, но я знал, что она не спит. Потом я услышал, как ее дыхание прерывается. Я включил свет и принялся расспрашивать, в чем дело. Она лишь мотала головой, не отвечая, слезы лились рекой. Когда я попытался обнять ее, она увернулась. Спустя несколько минут мы сидели за кухонным столом перед стаканами с водой. Я ждал, сердце едва не выскакивало из груди. Я понятия не имел, в чем дело, но все же подозревал, потому что когда она в конце концов сказала: «Ты как будто все время стоишь на пороге», тут же отозвался: «Прости». Ответ прозвучал слишком быстро и имел противоположный эффект. Она вызывающе взглянула на меня, словно сомневаясь в том, кто я такой на самом деле.

– Я не хочу так жить, – заявила она. А потом удивила меня, протянув свою руку поверх моей, лицо ее смягчилось. – Я хочу, чтобы ты был со мной, но хочу, чтобы ты был со мной по-настоящему.

Несколько недель спустя, пасмурным февральским днем, я ехал в автобусе по Риджент-стрит, когда заметил идущих по тротуару Ханну с матерью. Ханна, казалось, была напряжена, но терпелива. А ее мать, отставая на полшага, выглядела какой-то беззащитной, как будто бы без дочери рядом она не в силах справиться. Что-то в этой сцене очень глубоко задело меня, и я до сих пор не знаю почему.

55

Рана начала работать в архитектурном бюро отца в Аммане, и когда через несколько лет он вышел на пенсию, то оставил ей дела компании. Она открыла офис в Бейруте и переехала туда. Ответственность, казалось, одновременно и обременяла, и придавала ей энергии. Примерно раз в год она бывала проездом в Лондоне и пересказывала мне всяческие запутанные подробности разнообразных конфликтов и проблем, с которыми она сталкивалась: назойливый коллега-мужчина, который постоянно оспаривал ее авторитет; пошлые вкусы клиента; вымогательство со стороны коррумпированного чиновника в обмен на предоставление необходимых разрешений на строительство. Еще она говорила о своих бейрутских друзьях: как все ужасно заняты и поэтому больше нет времени на тусовки.

– Помнишь, как мы с тобой часами зависали у тебя дома, вообще ничего не делая?

Наши свидания, как, вероятно, все встречи друзей, живущих далеко друг от друга, обрели форму отчетов, в которых каждый старался перечислить все события, случившиеся с того времени, как мы виделись в прошлый раз. Когда мы прощались, я возвращался в свое одиночество с чувством сожаления. Ее жизнь была гораздо более яркой и насыщенной, чем моя. Жизнь, в которой наверняка легко потерять себя ради других. И было кое-что еще, что я почерпнул из наших встреч. То, как она изменилась, как будто возвращаясь к жизни, которой желала. И как это, похоже, укрепило в ней врожденную уверенность человека, который знает, где его место. Она снимала номер в отеле возле Гайд-парк-Корнер и проводила два-три дня, бегая по магазинам и музеям. Всякий раз она бывала так счастлива, что я