Мои друзья - Хишам Матар

– Потому что, давай начистоту, – любил в те дни говаривать Мустафа, – есть в этом какое-то извращение, когда два араба из Средиземноморья устраивают жизнь в Англии.

Мы подыскивали, где можно снять жилье, прикидывали, на какую работу могли бы рассчитывать. А тем временем песок в часах иссякал. И с каждым днем мы становились все меньше арабами и чуть больше англичанами, подобно стене, постепенно выцветающей под действием погоды.

Может, именно потому я и поддался этим мыслям, бредя домой в Шепердс-Буш, в ту самую квартиру, которую снимаю последние тридцать два года, потому и позволяю своему разуму погрузиться в прошлое. Возможно, там я смогу случайно встретиться с самим собой или натолкнуться на важную подробность, которую упустил из виду и которая поможет мне в настоящем. Ибо, хотя я и продолжаю стоять на Сент-Джеймс-сквер, размышляя обо всем, что произошло с тех пор, как я был тут в последний раз, поглощен я вовсе не прошлым, а настоящим.

52

Через несколько дней после отъезда дяди Усамы я позвонил домой. Мама и папа держали трубку вместе и говорили по очереди, а иногда одновременно и хором. Голоса их неуловимо изменились, словно подернулись пеленой тумана. Они благодарили за подарки.

– Лучшим подарком, – сказала мама, – было бы увидеть тебя.

– Подумать только, встретились посреди улицы, – перебил ее отец.

– Благословение господне, – вздохнула мама.

– Предопределение, судьба, – добавил папа. – Хай-стрит в Кенсингтоне.

– Мы вставили фотографию в рамку. – Это мама.

– И заставили Усаму рассказать нам все-все, – продолжил отец. – Включая название улицы, где он тебя нашел.

– Такая хорошая фотография. – Мама, обращаясь к папе: – Увидеть его лицо…

– Хорошо выглядишь, сынок. – Папа.

– Халед, – мама, – не переживай, родной мой, времена меняются.

Тут все мы умолкли.

– Да, – нарушил молчание отец. – Так что, слава богу, новости по большей части хорошие. Преподаю и собираюсь заняться докторской. Все прекрасно.

– Да, мы гордимся тобой, – с некоторой настойчивостью произнесла мама. – Не переживай, времена… – И она запнулась.

– Давай, давай, – шепотом подбодрил ее папа.

Спустя четыре года, в 1992-м, ливийский режим начал смягчать ограничения на поездки. И к этому времени правительство Соединенного Королевства, после расстрела демонстрации прекратившее выдавать въездные визы ливийцам, вновь стало их открывать. Родители и Суад могли наконец-то навестить меня. Я не видел их почти девять лет – с тех пор, как мне было семнадцать. А сейчас исполнилось двадцать шесть, я отрастил бороду и носил очки. На рынке Шепердс-Буш я купил два односпальных футона, на себе приволок их домой, отдраил квартиру, ванную, вымыл окна. В зоне прибытия аэропорта Хитроу я следил, как из раздвижных дверей появляются пассажиры, и голова у меня кружилась все сильнее. Мне все время казалось, что я их вижу. И внезапно они появились, невероятно настоящие, заполнили собой весь мир. Мы обнялись и приникли друг к другу. Люди глазели на нашу маленькую компанию с любопытством и удовольствием. Отец взъерошил мои волосы и засмеялся, дернув за бороду.

– Ты не изменился, – приговаривала Суад, сложив вместе ладони. – Он не изменился.

Мама называла меня «Халуд», и слышать это вот так, у всех на виду, было словно переместиться во времени.

Когда мы вышли на станции «Шепердс-Буш», я с гордостью показал, где живу. Войдя в квартиру, мама повернулась, крепко обняла меня и долго не отпускала.

Я извинился, что комната такая маленькая. Родители спали на кровати, а мы с Суад на ночь расстилали футоны, а утром их скатывали. Стесняться этого я перестал, когда отец сказал, и, кажется, совершенно искренне:

– Идеальное жилище. Вся моя семья спит в одной комнате. Удивительно, почему мы за столько лет до этого не додумались.

До поздней ночи мы разговаривали обо всем на свете, а если вдруг возникала пауза, Суад или мама просили:

– Халуд, а еще?

И я рассказывал какую-нибудь историю из тех лет, что мы жили в разлуке. А когда не мог ничего вспомнить, то выдумывал или пересказывал чужую байку, утверждая, что это случилось со мной. Нам было так спокойно и так естественно вместе, так непринужденно и легко. Бывали моменты, когда я просыпался среди ночи, прислушивался к их тихому дыханию и испытывал такую щемящую нежность.

Суад любила гулять незамеченной, не привлекая к себе внимания, когда нет нужды тревожиться, что подумают другие люди, подобающим ли образом она одета. Я водил сестру по городу, наши руки не размыкались, и она бесконечно восторгалась моим знанием Лондона. Я никогда в жизни не был так близок ни с кем.

– Я так сильно по тебе скучала, – говорила она в паузах и теснее притягивала меня к себе.

И я неизменно отвечал, что тоже скучал. Потом она на миг прижималась головой к моему плечу. Когда я спросил, почему они с женихом до сих пор не поженились, она сказала:

– Мы ждем, пока один очень важный для нас человек вернется домой.

– Обещай, что ты не станешь этого ждать, – попросил я.

– Дядя Усама тоже так сказал, но не волнуйся, времена меняются. Несколько человек, оказавшихся в твоем положении, они тоже критиковали режим, позже были помилованы.

– Не жди, – выговорил я, и мои пальцы слишком сильно стиснули ее руку.

53

В пижаму я переодевался в ванной. Никогда не раздевался перед родными. Каждый раз, когда мы обнимались, я надеялся, что никто не нащупает шрам. Однажды вечером я решился было признаться. Мама готовила ужин. Мы поели за маленьким столом в кухне, потом переместились в гостиную. Сердце мое быстро колотилось. Зачем рассказывать, что хорошего из этого выйдет? Потом наступила суббота, и мама с Суад захотели пройтись по магазинам. Мы с отцом решили остаться дома, встретиться с ними позже в городе и поужинать вместе.

– Мне нужно тебе кое-что рассказать, – вдруг услышал я собственный голос. – Нечто важное.

Отец взглянул на меня, и я подумал, что именно так он выглядел, когда был молодым, когда он был таким, как я сейчас.

– Я участвовал в демонстрации в апреле 1984-го, в тот год, когда уехал из дома. Поэтому я не могу вернуться.

До этого места, кажется, прошло нормально.

– Я был среди тех, кого ранило.

Он резко вскочил на ноги, лицо его встревоженно потемнело.

– Где?

– На Сент-Джеймс-сквер, перед посольством.

– О чем ты? Ранение, ранение где?

– Совсем легко.

– Где? – повторил он, и теперь это прозвучало как команда. – Куда ранен?

– Сюда. – И