Мои друзья - Хишам Матар
Мустафа проговорил последнюю фразу быстро и взглянул на меня так, словно тоже не понимал, что это означает.
– Явиться лично? – переспросил я.
– Очевидно, – сказал он, – мы должны вернуться и покаяться.
Я схватился за голову.
– Ну, теперь мы, по крайней мере, в курсе, – сказал Мустафа.
Я не мог подобрать слов, а он слишком нервничал, чтобы молчать. Я был в ярости, что Мустафа говорил от моего имени. Но, собравшись сообщить ему об этом, я понял всю бесполезность.
– По пути обратно в Манчестер, – продолжал Мустафа, – я вспоминал младшего брата моего отца, дядю Хамида. Он жил с нами. Это он первый познакомил меня с литературой, с настоящими книгами. Вроде Кафки, Достоевского, Хемингуэя. Полная противоположность моему отцу. Я его любил. Он был активистом независимого студенческого союза. Мне тогда было всего девять. Отморозки из спецслужб ворвались к нам домой, перевернули все вверх дном, выгребли все из шкафов и забрали его. Мой дядя в Манчестере убежден, что то же самое случится со мной, если я вернусь. Я все равно позвонил домой. Но отец, едва услышав мой голос, тут же повесил трубку. – Какое-то сокровенное чувство отразилось на потемневшем лице Мустафы. – В отличие от тебя, я никогда не был близок с родителями. Мой отец жесткий и тяжелый человек. Лучшее, на что я мог надеяться, – это чтобы он не обращал на меня внимания, оставил меня в покое. Мама милая, но слабая, полностью покорилась ему, как рабыня. Если он не мог сразу найти полотенце, то вытирал руки об ее платье. Когда отец сваливал наконец на работу, она на минутку присаживалась на кухне, ничего не делая. Однажды, когда дома никого не было, я зашел к ним в комнату, выдвинул все ящики. Не знаю зачем. Просто хотел посмотреть. Мне понравился тот, что с ее шелковыми платками, каждый платок она бережно сворачивала на ладони, прежде чем убрать. Они были похожи на букет роз. А теперь я все время вижу их развернутыми и разбросанными по полу.
Крупные слезы навернулись на глаза Мустафы. Он закрыл лицо руками и вытер глаза с такой силой, что кожа побелела.
– А ты своим звонил? – спросил он.
Я принялся рассказывать про наши разговоры с отцом, а он кивал и приговаривал:
– Ага, понятно, понятно. В точности как у остальных. Власти не сообщили родным – значит, либо они не знают о нашем участии, либо хотят, чтобы мы в это поверили, вернулись и попали прямиком им в лапы.
– Что, по-твоему, нам делать? – услышал я свой голос.
– Из Скотланд-Ярда к тебе приходили? Да, ко мне тоже. Им не по себе, потому что облажались. У них, по-видимому, была информация, но они ее проигнорировали. Во всяком случае, так говорят.
– Где ты это слышал?
– В Манчестере много ливийцев, от кого-то из них слыхал.
Помолчав, я повторил вопрос:
– Что, по-твоему, нам делать? Я хочу домой. – Услышав свои слова, я вздрогнул.
– Никто из тех, кто лежал с нами в больнице, не вернулся. Это я могу утверждать.
Слово «утверждать» странно подействовало на меня. Как камень в ладони.
– Что, по-твоему, нам делать? – повторил я.
Мы оба молчали. Ответа не было, и кому-то из нас надо было что-нибудь сказать.
– Мы определенно должны остаться здесь, – сказал он. – Хотя эта страна – убогая дыра. Теперь, когда мы здесь оказались, давай станем кем-нибудь. Время все устроит. Через несколько лет никто и не вспомнит. Через несколько лет Каддафи и все его Раззаки станут историей.
Я шел домой с камнем на сердце. Видел ухо доктора, очертания этого уха, когда он объяснял, что я не смогу скрыть причину своей травмы. Представлял платки матери Мустафы и видел вместо них платки своей мамы. Ты – хранитель благополучия этих платков, сказал я себе. Крепче стиснул кулаки. Сгорбился. Стань меньше ростом, сожмись, исчезни, будь невидимым, как призрак. Теперь ты представляешь опасность для тех, кого любишь больше всего на свете.
41
Наутро я поехал на автобусе в Шордитч в восточной части Лондона. Попытался арендовать почтовый ящик, но клерк сказал, что мне все равно придется назвать почтовый адрес. Из телефонной будки позвонил Уолбруку. Тот не ответил. Я полистал телефонную книгу, выбрал первый попавшийся адрес в Эдинбурге. Теперь у меня был почтовый ящик – место, куда могли доставлять письма от мамы и откуда я мог их забирать. Я зашел в кафе и написал домой, сообщив новый адрес. Написал, что поменял университет, что влюбился в Лондон и что здесь программа гораздо лучше, чем в Эдинбурге. «Кроме того, я здесь постоянно учусь. Не только на занятиях. Музеи и библиотеки сами по себе образование. Я ужасно рад».
На выходных я пригласил Мустафу на ужин. Утром сходил к мяснику, купил баранью лопатку, замариновал, как учил отец, в лимоне с чесноком и томатом. Я почти слышал его голос за спиной: «Соли больше обычного и не забудь черный перец, мальчик мой, пару лавровых листьев, несколько стеблей свежего тимьяна, потом заверни как следует в фольгу, чтобы ни капли сока не вытекло». Я положил мясо в духовку на пять часов на слабом огне и боролся с искушением открыть дверцу и проверить. Когда явился Мустафа, он почуял запах еще внизу на лестнице. У меня была водка, но он сказал, что водка не годится, и помчался в магазин. Я сделал салат, пюре из картошки, расстелил простыню на полу по центру гостиной, расставил тарелки и стаканы. Комната была абсолютно пуста, если не считать матраса в углу, моих книг и лампы рядом. Мустафа, запыхавшись, вернулся с бутылкой испанского красного вина. Мы ужинали и съели все до крошки, и я радовался, что ему понравилось. Мустафа закурил, мы допили остатки вина. Он несколько неодобрительно оглядел мое жилище. Я спросил, а как устроился он.
– Солидно. Одолжил денег у дядюшки и снял трехкомнатные апартаменты. – И добавил, слегка укоризненно: – Как ты можешь жить в такой конуре?
– Я люблю маленькие квартиры, – сказал я. –
