Китайская культурная революция - Ли Бао
Незадолго до XI пленума, 16 июля 1966 года, Мао Цзэдун совершил «Великий революционный заплыв», переплыв реку Янцзы в городе Ухань, где ширина ее составляет около тысячи семисот метров. Янцзы – река с характером, с довольно сильным течением и множественными водоворотами. Мао не в первый раз пересекал Янцзы, поскольку хорошо плавал и любил это занятие. Но июльский заплыв 1966 года, ставший последним в жизни Мао, был совершен не ради удовольствия, а с целью показать миру, что в свои семьдесят два года Председатель крепок, полон сил и его рано списывать со счетов, подобно тому как двумя годами ранее в Советском Союзе «списали» семидесятилетнего Никиту Хрущева.
В честь «Великого заплыва» 16 июля было объявлено Всекитайским днем плавания. За границей судачили о том, что Мао поддерживали снизу водолазы, но в Китае никто и заикнуться не смел о чем-то подобном…
18 августа 1966 года на площади Тяньаньмэнь Председатель Мао в торжественной обстановке провел первый митинг хунвейбинов, для чего облачился в военную форму, которую не надевал с 1949 года. Рядом с Мао на трибуне появилась семнадцатилетняя Сун Биньбинь, дочь одного из руководителей китайского машиностроения, генерала Сун Жэньцюна, сразу же выступившего в поддержку культурной революции и благодаря этому сохранившего свое положение. Биньбинь повязала Мао на руку красную повязку с надписью «хунвейбин». Сун Биньбинь была одной из тех школьниц, которые принесли на алтарь культурной революции первую жертву – директрису средней школы при Пекинском педагогическом университете Бянь Чжунъюнь.
– Как тебя зовут? – спросил Мао.
– Биньбинь, – ответила девушка.
– Иероглиф «бинь» (彬) в твоем имени означает «утонченная»?
– Да.
– Будь воинственной! – посоветовал Мао, и Биньбинь сменила имя на Яоу («воинственная»).
Митинг хунвейбинов на площади Тяньаньмэнь. 1966
На митинге Мао призвал хунвейбинов «решительно уничтожать старую культуру», после чего по всей стране прокатилась волна разрушений. Крушили всё, начиная с выполненных в традиционном стиле табличек с названиями улиц и заканчивая старинными храмами. Сжигали книги и музыкальные инструменты, уничтожали картины, обрезали длинные волосы, рвали «буржуазные» одежды… В Пекин съезжались бунтари со всей страны, чтобы перенять революционный опыт столичных хунвейбинов, а те, в свою очередь, выезжали в провинцию, благо проезд для бунтарей был бесплатным.
«Поезд, тронувшись с места, набрал скорость, колеса мерно стучали по рельсам, – вспоминал Лян Сяошэн, – а из вагонов лилась могучая песня на слова Председателя Мао:
Под буровато-желтым небом,
Под шум ветра и дождя
Многотысячные отборные войска
Форсируют Чанцзян.
Там, где тигр присел и дракон свился,
Всё поднялось вверх дном,
Новое побеждает старое,
Грядут великие перемены…
Каждый вагон был переполнен, на одно место приходилось более двух человек. Вагоны напоминали консервные банки, в которых люди, как сельди, плотно уложены и спрессованы. Ты, я, он – все стояли рядом, и не просто стояли, плотно прижавшись один к другому, а слиплись в единую массу. Многие и вовсе не могли втиснуться в это скопище, стояли на сидячих местах полусогнувшись, прижавшись спинами к стенкам вагонов, ухватившись руками за стойки багажных полок, чтобы не упасть. А на багажных полках тоже сидели люди, втиснувшись в ничтожное пространство между полкой и потолком, не позволявшее им разогнуться. Они скрючили спины и пригнули головы и напоминали обезьян. Там, где должны были сидеть два человека, сидели четыре, на трехместной полке умещались шесть человек. Да и не сидели они, а полуприсев, образовав своего рода пирамиду, застывали в таком положении. Плотность заполнения вагона еще можно было сравнить со снопом пшеницы или риса, связанным крестьянином во время уборки. Тела склонились минимум на 70 градусов. Головы вжаты в плечи. Люди, находившиеся на полках, вызывали большую жалость, чем те, кто находился в проходах. Те, по крайней мере, могли стоять вертикально. Все окна вагонов были раскрыты настежь, но и это не помогало. Люди задыхались от запахов выдыхаемого воздуха и собственного пота. И все-таки совсем неплохо: не истратив ни гроша, прокатиться в Пекин и встретиться с Председателем Мао».
23 августа Мао подлил масла в огонь, заявив, что «Пекин слишком цивилизован, и здесь недостает революционных бурь». После этого хунвейбины стали получать от органов милиции списки «классовых врагов», составлением которых ведала Группа по делам культурной революции. Наряду с «карательными» списками существовали и списки тех, кто не подлежал преследованию. То, что выглядело как хаос, на самом деле хаосом не являлось – хунвейбины действовали строго в установленных рамках. Уничтожение памятников старины тоже проводилось согласно регламенту. Для сведения – в Пекине было уничтожено около семидесяти пяти процентов строений, представлявших историческую ценность, и примерно такое же соотношение сложилось по всему Китаю. Сама по себе старая культура не вызывала у Мао ненависти, поскольку он был образованным человеком, воспитанным в исконно китайских традициях. Но эта культура не была полезной, поскольку она не прославляла Председателя Мао и его великие дела. Более того, в ряде случаев исторические параллели могли быть вредными для Мао, и наглядным примером тому послужило «Разжалование Хай Жуя». Настанет день – и Мао доберется до самого Конфуция, а пока его «молодые революционные генералы» разорили дом-музей мудреца в Шаньдуне… Советский китаист Алексей Николаевич Желоховцев, наблюдавший культурную революцию с близкого расстояния в 1966 году, во время командировки в КНР, писал в своих воспоминаниях: «Провозгласив борьбу со старыми нравами, хунвейбины принялись и за разрушение памятников культуры. Разрушали преимущественно важнейшие, самые ценные храмы, прежде обращенные в музеи и охраняемые как памятники старины. Разрушали, чтобы показать: устанавливается “новый, революционный порядок”, а
