Три раны - Палома Санчес-Гарника
– Я просто хотела сообщить вам, что сегодня утром нам пришло заказное письмо от Тересы Сифуэнтес Мартин с разрешением вскрыть могилу Мерседес и Андреса и поместить в нее ту самую цинковую коробку от Мануэлы Хиральдо, если вы помните, о чем идет речь…
Еще бы я ее не помнил. Я же сам видел эту коробку в руках у Дамиана.
Удивившись, я спросил, каким числом датировано письмо.
– 20 декабря. Видимо, на почте перед Рождеством был какой-то сбой, вот письмо и задержалось. Я, как его увидела, сразу вспомнила про вас и наш недавний разговор.
Я говорил с Мартиной, вышагивая туда и обратно по коридору квартиры Хеновевы и внимательно прислушиваясь к каждому слову.
– А когда вскроют могилу, чтобы захоронить эту коробку? – спросил я.
– Думаю, что прямо сегодня утром. Когда я отнесла Землекопу разрешение, он сказал, что два дня назад привезли могильную плиту и он уже поставил ее на место.
– Плиту уже установили?
– Землекоп сказал, что да, и вообще они привели в порядок могилу, там же даже ограды не было, – она ненадолго замолкла, а потом продолжила: – кажется, после стольких лет все возвращается на свои места.
Ровно в этот момент я в очередной раз (за свою короткую прогулку по коридору) прошел мимо дверей в гостиную и увидел разговаривающих между собой стариков.
– Да, кажется, так оно и есть…
Поблагодарив Мартину за информацию, я повесил трубку. Затем позвонил Бегонии, девушке из художественной мастерской «Ла-Мостоленсе», чтобы спросить у нее про плиту. Она сказала, что получила заказное письмо от Тересы Сифуэнтес с информацией о том, что нужно выбить на плите, и что в тот же день (20 декабря 2010 года, тот самый день, когда Тереса Сифуэнтес отправила разрешение на вскрытие могилы для захоронения цинковой коробки) на имя компании пришел перевод на всю сумму (Тереса снова оплатила могильную плиту для Андреса Абада: первая так никогда и не была установлена, зато новая накроет собой могилу, в которой теперь лежат оба супруга). Письмо пришло с задержкой, но после его получения в мастерской проверили платеж и приступили к работе по камню и установке плиты.
Войдя на кладбище, Антонио остановился и огляделся. Мне были понятны его чувства. После стольких лет ожидания эмоции последних двух дней буквально захлестнули его.
– Идите за мной, – сказал я ему, направившись к могиле Мерседес и Андреса. – И внимательно смотрите под ноги, не споткнитесь.
Добравшись до места (я немного опередил Антонио, который не терял меня из вида, но шел гораздо медленнее), я остановился, глядя на новую плиту: белый мрамор блестел в лучах зимнего солнца. На камне были выбиты буквы, которые больше не позволят предать забвению имена Мерседес и Андреса. У подножия могилы лежал букетик апельсинового цвета. На нем не было ни ленты, ни обертки, просто букет цветов на белом мраморе. И среди его стеблей и белых лепестков виднелась выбитая в камне эпитафия, прекрасные стихи Мигеля Эрнандеса, короткие и мощные:
Если тебя я
вдруг потеряю…
Я под землею,
мрачной землею
моего тела
встречусь с тобою.
Пронзительный аромат апельсинового цвета окутал меня: ко мне осторожно и боязливо подошел Антонио Белон. Он встал рядом, пристально посмотрел мне в глаза, без слов спрашивая, они ли это, то ли это место. Я легонько кивнул и показал глазами на мраморную плиту, чтобы помочь их встрече. Потом сделал шаг назад, а он медленно повернулся к могиле, не произнося ни слова, с руками, прижатыми к груди, словно в молитве, и застыл, охваченный невыразимой нежностью. Я заметил, что плечи его тихонько вздрагивают от с трудом сдерживаемых рыданий. Он по-прежнему молчал, и невидимые мне слезы лились из его открытых глаз, неотрывно глядящих на два столь долго искомых имени:
АНДРЕС АБАД РОДРИГЕС
15 июля 1913 года —
25 апреля 1939 года
МЕРСЕДЕС МАНРИКЕ САНЧЕС
1 апреля 1916 года —
26 ноября 1965 года
– Кто принес эти цветы? – спросил он хрипло, практически шепотом.
Я подумал о Тересе Сифуэнтес, хотя понятия не имел, как ей удалось прислать их на этот раз.
– Женщина, чья память сохранила им жизнь.
Он не смотрел на меня, его глаза все еще были устремлены на белую плиту, блестевшую в лучах зимнего солнца.
Затем Белон повернулся ко мне и широко улыбнулся. Его лицо было спокойным и умиротворенным, блестящие покрасневшие глаза терялись за большими мешками.
– Мне не хватит остатка моих дней, чтобы отблагодарить вас за этот момент.
Я потупил глаза, не зная, что ответить.
– Антонио, я…
– Зовите меня Мануэль, – перебил он меня, обернувшись к могиле. – Здесь, перед ними, я говорю, что отныне и всегда меня будут звать Мануэль Абад Манрике.
Я заморгал, пытаясь не заплакать.
– Могу я вас кое о чем попросить? – спросил он меня, глядя на белую плиту.
– Все, что ни пожелаете.
Он снова повернулся ко мне со спокойной улыбкой на лице.
– Напишите их историю, расскажите, как все было. Пожалуйста, напишите историю Мерседес и Андреса. Так, чтобы о ней не забыли. Чтобы в конце концов закрылись раны, которые нельзя исцелить по-другому.
Три раны
Я вернулся домой со странным чувством, что стал свидетелем конца чего-то важного. А может, это был не конец, а начало или продолжение чего-то, прерванного давным-давно, чего-то незавершенного, недоделанного или отложенного по неясным причинам. Войдя в свой кабинет, я увидел на столе знакомую синюю папку с красными резинками, внутри которой лежали рукописи Мигеля Эрнандеса. Сам не зная почему, я поднял глаза на кристально чистое оконное стекло, за которым виднелась мансарда с плотно закрытыми, как и всегда, ставнями. За моей спиной послышался шум, и я, вздрогнув, обернулся.
– А, это вы, Роса. Я думал, что вы уже ушли.
Роса держала пальто в руках. Я смотрел на нее, и мне казалось, что я вижу на ее лице улыбку Тересы Сифуэнтес. Я повернулся к столу и показал на папку.
– Что это? – спросил я не
