Три раны - Палома Санчес-Гарника

– Вы здесь?

– Да, – ответил я взволнованно. – Послушайте, я от Тересы Сифуэнтес Мартин. Мне нужно передать ему кое-что очень важное.

Недолгая, но тягостная для меня пауза. Затем женщина сказала мне подождать минутку.

Я ждал, прижавшись к стене, словно боясь не услышать ответа.

– Открываю.

Голос женщины прозвучал так неожиданно, что я не сразу отреагировал на щелчок замка и успел толкнуть дверь только в самый последний момент. Я оказался в темном подъезде, погруженном в полумрак и освещенном только отблесками уличных фонарей, проникавшими внутрь через открытую мной дверь. Прямо у входа был выключатель, я нажал, и помещение залил беловатый свет. Сразу за швейцарской, где днем сидел портье, а теперь было пусто, начиналась лестница. Она была деревянной, как и в доме Тересы Сифуэнтес, но здесь в центральном колодце был установлен старинный лифт с двойной распашной дверью, окруженный решетками, через которые было видно, как поднимается и спускается кабина. Зайдя в лифт, я нажал кнопку пятого этажа и почувствовал, как площадка под моими ногами начала медленный размеренный подъем, сопровождавшийся тяжелым шумом. Вся кабина и даже пол были деревянными. Лифт резко остановился. Я открыл обе дверцы кабины и решетку перед шахтой. Вышел, закрыл и наконец смог оглядеть лестничную площадку. На ней было две двери, одна напротив другой. Я повернулся к правой и глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Затем позвонил, звонок раскатисто прозвучал внутри и разорвал тишину лестничной клетки. Практически сразу же послышались медленные шаркающие шаги человека, обутого в домашние тапочки. Дверь открылась, и я увидел мужчину за семьдесят («Антонио Белон», – подумал я в первое мгновение. «Мануэль Абад», – тут же возникла у меня следующая мысль). Мы оба молча, не двигаясь, уставились друг на друга.

– Вы Антонио Белон Сантос? – наконец спохватился я.

– Да.

– Меня зовут Эрнесто Сантамария. Мне нужно поговорить с вами.

– Моя жена сказала, что вы от Тересы Сифуэнтес Мартин.

Я подумал, что это не совсем так, но мне не хотелось терять, возможно, единственный шанс поговорить с ним.

– В некотором роде да, я здесь из-за нее.

Он спокойно кивнул и немного подвинулся в сторону, приглашая меня внутрь. Я медленно и настороженно вошел, чувствуя, что ступил на чужую территорию и лезу не совсем в свое дело. За те три или четыре шага, в результате которых я оказался в квартире, я успел подумать, что, вероятно, я делаю что-то неправильно. Я не был уверен, что имею право сказать этому человеку, кто он на самом деле. Боялся, что ему будет больно узнать сейчас, через столько лет, когда ничего уже нельзя исправить (или можно, я всегда плохо разбирался в этих вопросах), о том, что произошло, и, что гораздо хуже, как это произошло.

А потом я понял, что обратной дороги у меня нет. По какой-то неизвестной мне причине этот человек уже слышал про Тересу Сифуэнтес или про семью Сифуэнтес – тех, кто коренным образом изменил его жизнь, дав прожить чужую и отняв свою, к добру ли, к худу ли, неизвестно.

– Проходите сюда, пожалуйста.

Он провел меня в строгий солидный кабинет со стенами, уставленными сотнями книг на деревянных полках. Я ступил на истертый ковер, по которому за долгие годы, а скорее десятилетия, должно быть, прошли миллионы элегантных туфель. Большой стол из красного дерева с лежащими на нем кожаными папками, два уютных кожаных кресла у окна с видом на площадь и ворота Алькала. Воздух пропах въевшимся в стены, древесину и занавески табачным дымом. В комнате было тепло, поэтому, прежде чем сесть, я снял с себя пальто и положил его на стул. Антонио Белон был одет в темно-синий халат с золотым кантом, накинутый поверх пижамы (мне были видны только пижамные штаны) голубого цвета. На ногах у него были коричневые кожаные тапочки. Мы уселись в кресла друг напротив друга. Переглянулись, и внезапно он сказал мне с трогательной решимостью:

– Я ждал вас всю жизнь.

Его слова так поразили меня, что я не смог ничего ответить. Повисла тишина, он спокойно ждал, я же пытался прийти в себя.

– Вы знаете, зачем я пришел?

– Надеюсь, что затем, чтобы сказать мне правду.

– Та правда, которая мне известна, заключается в том, что вас должны были звать Мануэль Абад Манрике.

На его лице мелькнула едва заметная улыбка сдерживаемой радости, улыбка человека, обретшего то, чего он ждал очень много лет. Он сглотнул и, закрыв глаза, медленно повторил свое имя. Я достал из кармана две фотографии и протянул ему ту, где Андрес и Мерседес были запечатлены вдвоем. Он взял ее, жадно глядя на изображение блестящими глазами, с лица его не сходила мягкая благодарная улыбка.

– Это ваши родители, Мерседес Манрике Санчес и Андрес Абад Родригес. Родом они из Мостолеса, так же, как и их родители и, уверен в этом, бабушки и дедушки. Война заставила их покинуть родной дом и село и разлучила… Разлучила навсегда. На этой фотографии Мерседес, ваша мать, уже беременна вами где-то семь месяцев.

Он молча смотрел на снимок, не видя ничего вокруг, напитываясь пьянящим счастьем этой фотографии. Он впервые увидел на ней тех, кого столько раз представлял себе, своих родителей, настоящих родителей. Мне хотелось понять, что чувствует человек в такой момент, но я знал, что это невозможно. Есть чувства, которые рождаются только из определенных обстоятельств, в определенных условиях. Чтобы ощутить те эмоции, которые он испытывал, нужно было оказаться на его месте. Другого пути не существовало.

Я протянул ему фотографию Мерседес. Только тогда он смог оторваться от снимка, который держал в руках, и переключиться на второй.

– Эта фотография была у вашего отца, когда… – я умолк, и он поднял глаза и умоляюще уставился на меня.

– Прошу вас, расскажите мне все. Я всю жизнь ждал этого момента.

– Так вы знали? Знали, кто вы?

Он вздохнул и снова посмотрел на фотографии.

– Я знал, кем я не был. Знал, что я не Антонио Белон Сантос и что мои родители не Антонио и Кармен. Моя кормилица призналась мне в этом, когда мне исполнилось пятнадцать. Ей не хотелось умереть с этим грузом на совести. Она рассказала мне, что сопровождала моего отца в дом доктора Эусебио Сифуэнтеса в ту ночь, когда я появился на свет. Именно она первой взяла меня на руки и на самом деле вырастила, потому что та, что притворялась моей матерью, не сумела, не смогла или… не знаю, просто была слишком занята своей собственной жизнью, попытками выбраться из окружающего ее мрака. Бедняжка, она не