Три раны - Палома Санчес-Гарника

была плохим человеком, по крайней мере, я пытаюсь убедить себя в этом, говорю себе, что она старалась быть хорошей матерью, но у нее ничего не вышло… Честно говоря, не знаю, так ли это. Я никогда не хотел этого знать, анализировать это. Сложно рассуждать честно и здраво о такой вещи, как покупка сына. Что же до моего приемного отца, то я помню только его вечно насупленное лицо и дурной нрав. Он умер, когда я был совсем ребенком. Когда Анхелита, моя кормилица, рассказала мне, что я не тот, кем себя считал, я попросил у матери объяснений. Не попросил, потребовал. Я был в ярости. Вот только я не подумал, к чему приведет такой шаг, какие последствия вызовет, а они оказались необратимыми. То, что я узнал, что я не их сын, да еще проведал – и это в первую очередь, – как они меня раздобыли (немного необычным способом, как, оправдываясь, говорила мать), привело к тому, что мать полностью отдалилась от меня и замкнулась в себе, впав в депрессию. Спустя несколько лет она умерла. Бедняжку Анхелиту выставили на улицу (уволив после тридцати лет безупречной службы) за то, что она не смогла держать рот на замке, как от нее требовалось (она сама рассказала мне об этом, видя отчаяние подростка, остающегося в родном доме без последнего источника эмоционального тепла). Разумеется, я не получил никаких объяснений касательно моего происхождения и потому решительно направился в дом доктора Сифуэнтеса, твердо намеренный не сходить с места, пока мне не скажут, где находятся мои родители, настоящие родители.

Разговаривая со мной, Белон смотрел на фотографии и нежно поглаживал их кончиками пальцев, словно он говорил все это не мне, а им.

– Но и там я не нашел ответа. Более того, меня буквально выперли из дома. По правде говоря, я появился там не в самый подходящий момент. Дом был в трауре, семья только что потеряла дочь во время родов. Я помню, что, пока я разговаривал с доктором Сифуэнтесом – он был совершенно разбит: мешки под глазами, изможденное и равнодушное лицо, – на заднем фоне заливался плачем ребенок, требуя материнской ласки, и я представлял себя в этом же доме, слезно требующим материнского тепла, после того как меня вытолкнуло из живота, служившего мне прибежищем целых девять месяцев. Думал о том, сколько слез пролила моя мать. Эусебио Сифуэнтес пригрозил заявить на меня в полицию и выгнал вон, отрицая любую связь с Антонио Белоном и мной. С тех пор я искал ответа везде, под каждым камнем, но не смог найти ни одной ниточки к ним, ничего, – он на мгновение поднял глаза на меня и тут же снова опустил их на снимок родителей, – они словно испарились.

– Невозможно просто испариться, – ответил я, перефразируя слова, сказанные Тересой Сифуэнтес при нашем первом разговоре.

Старик улыбнулся, поднял брови и кивнул.

– На это я и надеялся все эти годы. Со временем я понял, что единственными, кто обладает ключом к моему прошлому, были Сифуэнтесы. Я всегда верил в людскую совесть и надеялся, что когда-нибудь кто-нибудь из них соберет остатки своего достоинства и придет ко мне поговорить. Поэтому, когда моя жена сказала, что вы от Сифуэнтесов и хотите сказать мне что-то важное, я сразу понял, что вы поможете вернуть мою жизнь.

Я рассказал ему все, что знал про Мерседес и Андреса, о том, что произошло с ними и где они захоронены. Поведал я ему и про Тересу Сифуэнтес и Артуро Эрральде. Белон слушал меня, не перебивая, внимательно, откинувшись в кресле и время от времени бросая взгляд на лежавшие на его коленях фотографии. Его худощавое сухое лицо было хмурым, серьезным, холодным, но не отстраненным, темные глаза были такие же (мне очень хотелось в это верить), как у Мерседес. Его матери. Что же до отношения ко мне, то после недолгой начальной настороженности он вел себя очень любезно, дружелюбно и откровенно.

Мы долго и подробно говорили о его прошлом и его жизни, которая оказалась счастливой (с поправкой на известные обстоятельства). Белон выучился на экономиста и до самой пенсии проработал торговым брокером. Удачно женился, обретя в жене надежную спутницу жизни и спокойствие, которое так долго искал. У них родилось пятеро детей: четыре мальчика и одна девочка (она была последней; по словам Белона, они не оставляли попыток завести дочь и успокоились, как только это получилось), которые подарили им десять внуков самых разных возрастов – отраду под старость лет. Братьев и сестер у него действительно не оказалось, поэтому после смерти матери Антонио Белон унаследовал не только дом, но и приличное состояние. Он считал себя простым человеком, любил природу и свежий воздух, получал удовольствие от самых обычных вещей. Слушая эту неторопливую и четкую речь уверенного в себе человека, я не мог не задаться вопросом, какой была бы его жизнь рядом с настоящими родителями в крошечном селе или городке вроде Мостолеса. Кем бы он вырос? Но ответа на этот вопрос не найти.

Встреча

Два дня спустя, ровно в десять утра, я остановил свою машину на площади Индепенденсия. Шел легкий дождик, но холодно не было. Антонио Белон поджидал меня на крыльце подъезда и, увидев, подошел, пригибаясь, словно желая укрыться от дождя. На нем было темное пальто, надетое поверх маренгового цвета костюма, белая рубашка и галстук пастельных тонов. Редкие седоватые волосы были зачесаны назад.

Он открыл дверь и уселся в машину. Вместе с ним в салон ворвался свежий воздух с улицы.

– Доброе утро! – сказал он мне, широко улыбаясь и пристегивая ремень безопасности. – Вы пунктуальны, это мне нравится, редкое качество в наше время, когда все куда-то спешат и опаздывают.

– Я не люблю, когда меня ждут, и стараюсь не заставлять ждать других. Вы готовы?

Он молча кивнул, глядя вперед, словно указывая мне направление, куда ехать. Я почувствовал, что мой пассажир нервничает – скорее даже, сгорает от нетерпения добраться наконец до оговоренной два дня назад цели. По дороге мы почти не разговаривали. Я с уважением отнесся к молчанию человека, который, дожив до семидесяти четырех лет, ехал на встречу с теми, кто подарил ему жизнь. Странную встречу, не столько физическую, сколько духовную, потому что мертвые никуда не уходят, пока про них помнят.

Я запарковался на привычной стоянке, и мы двинулись пешком (уже без дождя) по шумным улицам Мостолеса. Белон хотел познакомиться сначала с Хеновевой и заодно увидеть место, где стоял дом его родителей, место