Полонное солнце - Елена Дукальская

– А это подарок от меня. Пригодится. Сама раскроила и сшила, только вчера закончила. Бери, не тушуйся, и нечего на хозяина коситься. Пусть попробует только возразить!

– Спасибо, госпожа Калерия! – Юн вновь поклонился, чувствуя, что голос дрожит и взял сумку. Она оказалась довольно тяжелой.

– Там фляга с водой. – Пояснила Калерия, – На всякий случай. Сегодня вновь зной будет.

Веслав покачал головой:

– Госпожа Калерия, ты балуешь моих людей безмерно.

– Я просто выполняю твою работу, Веслав. Этим ты должен был озаботиться! – Отрезала Калерия строго. Горан усмехнулся, глядя на приятеля. Тот притворно опустил голову, а после погрозил кулаком Юну. Калерия возмущенно ахнула. Юн поклонился ей еще раз, улыбнулся и легко вскочил на лошадь. Калерия залюбовалась всадниками. Она давно уже про себя называла их "мои мальчики" и гордилась, будто была их родной матерью. Чем дольше они оставались с ней, тем больше она привязывалась к ним, искренне любя и жалея. Молодой и тонкий станом покуда Юн красиво смотрелся в седле. Он не осознавал еще своей мужской привлекательности, уходя в тень взрослых и уверенных в себе Горана и Веслава, но очень скоро ему суждено будет превзойти их во всем, и Калерия радостно предвкушала это. Когда все четверо отъехали от крыльца, она развернулась и пошла в дом. Предстояло много дел.

Этот день для всех выдался весьма беспокойным. Калерия оказалась права, солнце пекло все так же сильно, предвосхищая наступление жаркого лета, до которого оставалось совсем немного дней. В доме царила суматоха. Что-то мыли, чистили, подкрашивали. Тамир колготился на кухне, Калерия заказала ему большой сладкий пирог, плюс предстояла жарка целой горы перепелок. Кухари помогали, как могли, но не все шло гладко. Тамир чуть не сжег хлеб и принялся ворчать на Феодора, который стоял рядом с печью и ничего не заметил. Феодор расстроился и передержал на огне соус, что делал для перепелок. У остальных падали то ножи, то вилки. Кто-то потерял ложку для помешивания и не мог никак отыскать.

Тамир схватился за голову:

– Господин Горан нас убьет, черт возьми! Почему сегодня все идет не так?! Что происходит?!

– Возьми себя в руки, Тамир! – Послышался голос Калерии. – Никакого нытья и стонов! Ничего плохого покуда не произошло. Кто искал ложку? Вон она в горшке с кашей. Тамир, отвлекайся меньше, и с хлебом будет все нормально. Она проткнула хлеб ножом и осмотрела острие:

– Доставайте…

Тамир принялся вынимать хлеб из печи.

– Феодор, в соусе не хватает пряностей. И можно добавить остроты. Решай сам, конечно.

Никто не заметил, как советы Калерии быстро переросли в мягкую помощь.

Она легко двигалась по кухне, что-то помешивала, что-то переворачивала, чтобы не сгорело, что-то нарезала. И была сейчас очень похожа на Тамира, если бы кто-то озаботился намерением сравнить. А тот ласково улыбался, глядя, как мать командует на кухне, чувствуя себя здесь, как рыба в воде.

Тамир любил ее больше жизни, готов был ради нее на все, и мысль, что им предстоит долгая разлука, терзала его. Но переживал он не за себя, а за нее.

Ее беспокойство о нем не давало ему покоя. Даже в тот день, когда Горан отправил его к Молчану, он подумал прежде всего не о себе, а о том, что она будет горевать и старательно решал, как станет вести себя, чтобы она ничего не заметила. Он даже мысли не допускал, что чем-то ее огорчит, разочарует или обидит.

Никаких переживаний не было у него и о том, что он несвободен, простой раб, а его родная мать и двоюродный брат – хозяева в доме, где он никто. Так распорядилась судьба, и он ни за что бы не стал просить за себя. Он категорически запретил Калерии рассказывать Горану, кто он такой. И она молчала, хотя несколько раз пыталась его уговорить открыть правду. Он ценил то, как она защищала его, не жалея сил, и старался не допускать такого, чтобы у нее возникали горести с племянником. Ему достаточно было того, что Горан мирится с тем, что у тётки есть любимчик, закрывая глаза на ее "слабости". Но он старательно вел себя так, чтобы никакой грязи не прилипло к Калерии. Никогда.

Божан тоже следил за Калерией, улыбаясь, он боялся признаться себе, но хозяйка не вызывала в нем ужаса такого же, как Горан или Веслав. В ней было что-то теплое, хоть и вела себя она довольно строго.

Скоро Божана позвали наверх и всучили ведерко с краской. Предстояло подкрасить орнамент, что шел вдоль пола. Один из домашних рабов показал ему, что и как надо делать и ушел.

Появилась Калерия.

– Божан, еще просьба – в покоях Веслава над кроватью несколько трещин, даже изголовье не может их укрыть, постарайся их как-нибудь закрасить. Я понимаю, что эта стена требует основательного ремонта, но сейчас на него нет времени и сил. Вот тебе еще коричневая и серая краски. Их смешивает один из наших рабов, так что, если будут вопросы, обращайся к нему, хорошо?

– Да, госпожа. – Божан поклонился робко.

– Не переживай. Я не жду от тебя особых художественных успехов. Делай, как сумеешь. И того будет довольно.

– Он так не сможет, госпожа Калерия. – Раздался скрипучий голос Гато. – Поверь мне, с этими людьми надо строже. А на Божана господин Ромэро всегда жаловался. Говорил, что он глуп, ленив и не расторопен.

Божан опустил голову и ссутулил плечи. От улыбки не осталось и следа. Он прижал к себе кисть и замер, страшно покраснев.

– Гато, твое дело помогать работе, а не мешать ей. Будешь ретив сверх меры, и я рассержусь.

Калерия смотрела на Гато настолько сурово, что он тоже опустил голову и поклонился. Она приподняла брови, и он поклонился еще ниже. Она ждала, и он совсем согнул спину. Только после этого, она, презрительно хмыкнув, ушла.

Дождавшись, когда она исчезнет за дверью, он распрямился, зло глядя на Божана, который стал свидетелем его унижения:

– Даже и не мечтай, парень, что я оставлю тебя в покое! Я буду хорошо за тобой следить! Одно неверное движение, и я так распишу твое поведение господину Веславу, что он от тебя даже мокрого места не оставит, поверь. А он это может. Так что работай. А я скоро приду и проверю. Не дай бог, станешь отлынивать! Пожалеешь!

И с этими словами он ушел. Божан поставил краску на стол, положил кисть и заставил себя успокоиться. Ему предстояла работа, которую он любил всем