Три раны - Палома Санчес-Гарника
На этом наш разговор закончился. Доктор Мартинес сразу же ушел (у него было очень много работы, и он не мог больше оставаться с нами), кивнув нам на прощание. Хорхе ответил ему, щелкнув каблуками с сухим гулким звуком и выбросив вперед руку. Я вернулась к Андресу, чувствуя комок в горле. Хотя я только познакомилась с этим человеком, меня переполняла глубокая нежность. Быть может, она была отражением той искренней любви, которую Мерседес проявляла все те месяцы, что жила с нами. Любовь эта была такой сильной, такой чистой, такой безусловной, что не могла меня не тронуть. И вот я оказалась рядом с ним в тот момент, когда кошмар почти закончился, когда мы почти вернулись к нормальной жизни. И все снова рухнуло, как карточный домик под порывом ветра: ее арестовали по ложному доносу, он умирает в одиночестве в больнице в Сеговии.
Я так и не смогла дождаться от Андреса ни слова, но по выражению его лица видела, что он слышит меня. Я хотела бы остаться с ним еще, но Хорхе нужно было отвезти какие-то бумаги в комендатуру и вернуться в Мадрид к вечеру. Он пообещал меня предупредить, когда снова поедет в Сеговию, это должно было случиться через несколько дней, и сказал, что выяснит, как дела у Мерседес и почему ее задержали.
В коридоре послышались приближающиеся шаги Мигеля, сына Тересы Сифуэнтес, и она умолкла.
– Еще кофе?
Тереса Сифуэнтес посмотрела на меня, подняв брови.
– Кофе нам не помешает, не так ли?
– Если вас не затруднит, – смущенно сказал я.
– Спасибо, сынок.
Мигель вышел так же, как вошел, тихо и элегантно. На нем были серые брюки, белая рубашка и бежевый пиджак. Тереса Сифуэнтес, улыбаясь, смотрела ему вслед.
– Он живет со мной уже год. Он вдовец. Мы оба остались одни. Преподает философию в университете. Мы составляем друг другу компанию.
– А вы живете одна? В смысле, только с сыном?
– Я тоже овдовела пять лет назад и только после этого решила вернуться в Мадрид.
– Вы вышли замуж за Артуро Эрральде?
Она хитро улыбнулась, прищурив глаза, легонько наклонила голову и вздохнула.
– Да, шесть лет назад.
Я удивленно посмотрел на нее, она ответила ехидным взглядом, наслаждаясь моей растерянностью.
– Раньше сделать этого было нельзя, меня бы обвинили в двоемужестве.
– Так, значит, вы были замужем за другим? Я думал, что Мигель…
– Мигель и три его брата – дети Артуро, но у меня есть еще один ребенок от брака с Хорхе Велой.
– Вы вышли замуж за Хорхе Велу?
– А что мне оставалось? В противном случае Артуро грозила верная смерть, а мне – тюрьма. У меня не было выбора. Я думаю, что не ошиблась, хотя могу вас заверить, что это были семь самых горьких лет моей жизни. Даже те лишения и невзгоды, которые я перенесла в войну, не шли ни в какое сравнение с тем, что мне пришлось вытерпеть за время, проведенное с этим человеком.
– То есть вы с ним развелись.
– Я бы так не сказала. В то время развестись было очень непросто, особенно если ты женщина. Я просто исчезла, испарилась. Мне помогла случайная встреча с Луисой Солой, анархисткой, которая рисковала своей шкурой, чтобы вытащить из тюрьмы моего брата. Как же несправедливо обошлась с ней и с другими подобными ей женщинами жизнь! Она провела семь лет за решеткой. Писала мне из тюрьмы, чтобы я упросила брата вмешаться и вытащить ее из этого ада.
Тереса Сифуэнтес посмотрела на меня блестящими глазами, в которых плескалась боль.
– Она рассказывала страшные вещи про свое заключение. Условия содержания были отвратительными, с ними обращались хуже, чем с животными. Никто из моего окружения не захотел ей помочь, даже Хорхе, – она иронично улыбнулась. – Как только он добился своей цели и женился на мне, то тут же превратился в жестокого и нетерпимого грубияна. С того момента, как в день нашей свадьбы я вышла из церкви, держа его под руку, я больше никогда не видела того галантного кабальеро, который обращался со мной воспитанно и учтиво. Он исчез, сыграв свою роль, заманив меня в ловушку, – Тереса глубоко вздохнула. Мне показалось, что она делает так, когда чувствует усталость, чтобы набраться сил для дальнейшего разговора. В задумчивости Тереса непроизвольно поправила юбку и пригладила ее ткань. – В самом начале я пыталась навещать Луису в тюрьме, но это было слишком сложно. Мне постоянно ставили препоны, говорили, что ее нет, что она не хочет меня видеть. Я знала, что за всеми этими отговорками стоял Марио, и ежедневно писала ей письма под другим именем, потому что мой брат не только ей не помог, но и запретил нам как-либо общаться и пригрозил, что если я нарушу свое слово, то она просто исчезнет навсегда. Так шли дни, месяцы и годы. Я писала тайком (и каждый месяц отправляла ей бумагу, мыло, чистую одежду и что-то из еды), а Луиса отвечала мне через Хоакину, тоже под вымышленным именем. Верите ли, эти письма были для меня глотком свежего воздуха. Они да ежедневная служба в церкви Святой Варвары. В то время религиозное рвение поощрялось, а мне оно помогало забыть на время о том, во что превратилась моя жизнь, и убежать от дурного настроения Хорхе и постоянного презрения со стороны его родителей, в квартире которых на улице Хенова мы поселились после свадьбы, – она нахмурила брови и устремила взгляд в пустоту. – Я с ужасом вспоминаю тот дом. Большой, холодный. Все те дни, что я в нем провела, меня не оставляло странное ощущение леденящего холода, словно в каждом темном углу, а таких там было немало, пряталось по злому духу. Родители Хорхе были отвратительными людьми, и они с удовольствием превращали мою жизнь в пытку – особенно свекровь, мерзкая женщина, высокомерная, пропахшая камфорой богомолка, вечно налитая болезненной завистью и злобой, которые она с удовольствием выливала на мою голову. Я возненавидела ее больше моего мужа после того, как она в припадках необъяснимой ярости стала бить меня смертным боем, из-за чего все тело у
