Полонное солнце - Елена Дукальская

– Да это ты додумался, Молчан. Я-то причем? – Озорно улыбнулся Юн, почесав нос свободной теперь рукой.

Молчан усмехнулся:

– Ну, а ты лечению не сопротивлялся. Тоже помощь. Без обману.

Оба засмеялись.

Потом Молчан встал, потянулся к своей грубо сколоченной полке, что нависала над ними, и достал оттуда что-то завернутое в льняной лоскуток и перевязанное пестрым шнуром.

– На-ко вот, возьми.

– Опять зелье от боли? – Юн показал глазами на сверток. – Смотри, Молчан, хозяин не обрадуется, коли я возьму. Он и ту скляницу, что ты дни назад передал, отобрал и схоронил куда-то, а мне сказал, что молод я еще такие зелья принимать, само все пройти должно.

– Да знаю я. Уж такой он у тебя. Не верит никому. В каждой лягухе быка видит, а в каждом знахаре христопродавца. Может, оно и верно так жизнь разуметь, но чревато. Невдомек ему, каменному, что не токмо рана, но и боль от нее убить может. Ежели боль эту вовремя не унять, она, словно парша, человеческое нутро разъесть может. Боль завсегда в плен надо брать, как самого злостного врага человеческого. Сколько бы душ тогда спасли! И не сосчитать.

– А ты, Молчан, в живую и мёртвую воду веришь? Или сказки все?

– Иих. Куда ты загнул! Живая и мертвая вода… Верю!

Юн распахнул глаза от удивления.

– Как так? И не легенды все это? Неужто и в них ты веруешь?

– Верую. Где-то есть они – те родники волшебные, что помочь могут, исцелить от всех напастей, только нам они неведомы. Осерчал Бог на людей за их прегрешения, да многие знания от них и сокрыл. Когда еще сменит он гнев на милость, нам это неведомо. Люди-то не меняются. И не будут меняться. Поверь мне, парень, годы пройдут, столетия минут, а в человецех праведности ни на грош не прибавится. Токма одежды, поди, истомятся, да новыми сменятся, а нутро прежнее останется – где деньги, там жадность, где жадность – там бедность, а где бедность – там несвобода. Так и пойдем по жизни, словно слепые, на зов колокольчика.

– Эк, ты, Молчан, приложил-то всех. Не любишь ты людей?

Юну нравилось говорить с Молчаном. Тот смотрел на многие вещи под другим углом и обо всем имел свое мнение и в выражениях особо не стеснялся.

– Люблю, отчего ж не любить. Еще Христос нам заповедовал всякую тварь земную любить, будто себя самое. Тока одних я люблю все ж таки более, а других менее. А третьих – и вовсе не люблю.

Юн засмеялся:

– И кто же эти третьи, по-твоему?

– Так это те, которые и не люди вовсе. Вот как господин Ромэро, например. Спрашивается, зачем жил человек? Чего он полезного и доброго в своей жизни сотворил, чтоб о нем хоть в храме помолиться можно было? А ничего! Тока ел, спал, да над слугами издевался. И все. Вроде петрушки тряпичного – надел его кто-то, на базаре показался с ним, и не нужен он стал опосля представления. Толку от него нету. И нутро у него пустое.

Сказав все это, Молчан неожиданно перешёл совсем на другую дорогу:

– Так что бери. Здесь снадобье на травах, какие от боли помогают, и в тряпице свиток вложен, как принимать, прям по каплям. Я так завсегда делаю. Ты ж вроде грамоту разумеешь? Иль я обманулся?

– Разумею, Молчан.

– Ну так принимай, как там сказано, скоро и вовсе о боли забудешь.

– Как это у тебя выходит, Молчан? Столь много знать?

– Верно ты говоришь, парень – знать. Ежели ум у тебя востер, да прыть есть, да памятливый ты, то примечай, что на свете делается, как одна зверушка другой помогает, да и используй это. Мать-природа за учебу денег не берет. Это человек деньгу любит. А она – самого человека. Ну, будет уж, заболтались мы с тобой. Поди, Веслав ищет тебя. Ему ж, неугомонному, надо тебя завсегда перед собой видать. Ступай ужо, так и быть. Да скажи ему – настойку, что дал я тебе – пить непременно. Она для грядущего исцеления твово полезна. Вот так ему и передай, чтоб не думал он, что я яды тут составляю да жаждущим раздаю.

Юн вновь засмеялся, взял сверток и, поклонившись, быстро вышел из конюшни.

Господин Веслав беседовал на крыльце с Калерией. Он что-то рассказывал ей, улыбаясь, а она смеялась в ответ и кивала головой. Когда Юн подошел, оба замолчали и посмотрели на него.

– Где ты был, Юн? – Господин Веслав смотрел строго, но не зло, стало быть, не сердился на его отсутствие. Юн почтительно поклонился ему и Калерии и объяснил:

– Молчан меня к себе позвал. Он мне сегодня тряпицы с ладоней снял, сказал, что более без надобности с ними ходить.

– Ну-ка, покажи мне руки-то.

Юн протянул одну руку, которую хозяин взял крепко и поднес к глазам, разглядывая. Калерия подошла ближе и покачала головой:

– Все-таки Молчан – кудесник, каких мало. Так все устроить, чтобы и следов почти не осталось.

– Он сказал, что и шрамы разгладятся со временем. Будут, но взгляду незаметные. – Юн радостно улыбнулся.

– А в другой руке у тебя что? – Веслав кивнул на сверток, что он держал крепко пальцами.

– Молчан настойку дал от боли. Но строго наказал пить ее, чтоб исцеление быстрей наступило.

Веслав хмыкнул недоверчиво и неожиданно кивнул:

– Отнеси к себе. Да пей, как сказано, чего уж теперь. Да, Юн, госпожа Калерия Тамира отпустила ненадолго. Поезжайте, искупайтесь. Жарко сегодня, да и дел особо никаких нет. Все завтра начнутся. И Божана с собой возьмите, пусть отвлечется от заботы. Да и помыться ему надо. Ромэро сам за чистотой не следил, и слугам не позволял. Я знаю, что Тамиру не по нраву будет его компания, но скажи, что это мой приказ.

Юн широко улыбнулся:

– Спасибо, господин Веслав! Я мигом! – И еще раз поклонившись, убежал в дом.

Божан убирал со стола, когда Юн вошел.

– Ну что? – Он быстро повернулся на шум шагов.

– Вот. Молчан тряпицы с рук моих снял. Окончено лечение!

– Ну и слава богу! Хорошо, что все так завершилось. – И он принялся дальше смахивать крошки со стола, тяжело вздыхая и хмуря брови.

– Да ты вроде как огорчен чем, Божан? Случилось что? – Юн перестал улыбаться. Печальное лицо Божана вдруг встревожило его. Божан некоторое время молча тер стол тряпицею, вытирая разлитую кем-то, очевидно,